Между тем Александр с нетерпением ждал начала работы. «Я вернулся из Царского Села, но не застал вас в городе, – писал он Аракчееву. – Я ждал вашего приезда, но из-за моей сестры вы, должно быть, до сих пор в Грузине. Я не хочу терять времени и приказал Лаврову поехать к вам в Грузино, чтобы поговорить с вами лично. Я подробно рассказал ему об этом плане. Военный министр знает, что я поручил это дело вам. Теперь остается лишь начать. Я очень доволен вашим планом, и мне кажется, что теперь мы должны хорошенько изучить его вместе. Познакомьте его с вашей системой земледелия и, как только освободитесь, приезжайте в Санкт-Петербург повидаться со мной». Аракчеев не оставил у императора сомнений в собственном энтузиазме. «У меня нет ни мыслей, ни слов, чтобы выразить свою признательность вашему величеству, – отвечал он, – но Бог знает, как я вас обожаю и как преклоняюсь перед вами, и лишь одно это меня извиняет. Дайте мне возможность это доказать, и ваша привязанность ко мне возрастет»[98].
С помощью генерал-майора Лаврова Аракчеев начал разрабатывать экспериментальное поселение для одного из армейских батальонов. Выбрали место в Могилевском уезде, между Минском и Смоленском, где остался один кусок земли, который не был в частных руках. Местные крестьяне объединились и просили, чтобы государство сдало им землю на три года за 11 тысяч рублей. Обращение, с которым они столкнулись, продемонстрировало тотальную бесцеремонность, с какой самодержавное императорское правительство распоряжалось теми немногими гражданскими правами, теоретически имевшимися у крестьянских общин. По своей привычке император приказал Аракчееву и Лаврову хранить все в секрете. Крестьяне до последнего момента не знали, что их ожидало. «Крестьяне по-прежнему строят новые дома и готовятся к зиме», – писал Лавров Аракчееву в октябре. 9 ноября резервный батальон Елецкого мушкетерского полка получил задание двигаться в этот район. Тем же указом было аннулировано соглашение между государством и крестьянами, и последним приказали немедленно ехать на юг, в Новороссийскую губернию. Одним росчерком императорского пера процветающая крестьянская община была разрушена. Лишь немногие жертвы добрались до места назначения. Многие погибли по пути от голода, пьянства, лишений и тоски по родине[99].
Колонисты начали медленно обживаться, но в течение следующего года они столкнулись с множеством трудностей. В частности, солдаты были совершенно незнакомы с земледелием. Хотя они в большинстве своем были крестьянскими сыновьями, годы жизни в казармах и маршировки на плацу сделали их почти непригодными к обработке земли или выполнению обширных программ по строительству, которые являлись их главным делом. Необычайная засуха, обрушившаяся на Россию в 1811 г., еще более затруднила их жизнь; несмотря на большие субсидии, батальон с большим трудом справлялся со своими обязанностями. Но к концу года растущая угроза войны отвлекла всеобщее внимание от проблемы военных поселений. В начале 1812 г. батальону внезапно приказали покинуть свои новые квартиры и вернуться в полк, так как Россия готовилась к самому крупному состязанию в силе с Западом из всех, в которых она участвовала до сих пор.
В 1810-м и 1811 гг. усилилось напряжение в отношениях России и Франции. «Дух Тильзита» ослабевал из-за явного недовольства русской аристократии альянсом Александра с Наполеоном. Александра все больше раздражал отказ французского императора позволить ему расширить свое влияние на юге так, как это было сделано на севере: он хотел одновременно со своими завоеваниями в Финляндии покорить Константинополь. В то же время он был серьезно встревожен тем, что Франция намеревалась восстановить расширенную и независимую Польшу на русской границе. Когда Наполеон снова одержал победу над Австрией в 1809 г., он отделил от нее несколько провинций и присоединил их к Варшавскому княжеству; его важнейшей целью стало подорвать боеспособность Австрии, но, делая это, он коснулся наиболее чувствительного нерва России. Первой жертвой растущей франкофобии стал несчастный Сперанский. После учреждения Государственного совета Сперанский продолжал совершенствовать находящуюся в хаотическом состоянии финансовую систему и способы управления ею, но некоторые его предложения вызвали резкое недовольство части аристократии. Он остался в одиночестве, символом того, что ощущалось как фатальное западное влияние, парализующее желание России сопротивляться Наполеону; кое-кто из окружения императора начал активно добиваться его отставки. Оппозиция состояла из двух группировок: с одной стороны, иностранцы при дворе, симпатизировавшие французским роялистам, и среди них Жозеф де Местр и Балашов, русский министр внутренних дел; с другой – шовинистическое крыло аристократии, возглавляемое матерью императора Марией Федоровной и Ростопчиным.
