Обе группы пользовались всеми доступными им способами, чтобы настроить Александра против Сперанского. Иностранцы, например, пытались доказать, что он состоял в предательской переписке с французским правительством. Даже об остротах, которые Сперанский был склонен позволять себе в адрес императора, таких, как едкое, но проницательное замечание, что Александр был «слишком сильным, чтобы им управляли, но слишком слабым, чтобы управлять самому», услужливо сообщали Александру. Сперанский, казалось, не обращал внимания на эти происки, и действительно улики против него были очень ненадежны, но с начала 1812 г. Александр понял, что позиция Сперанского может породить в обществе опасные разногласия. Единство нации было жизненно важно для России в предстоящем противостоянии с Францией, и Сперанский невольно становился представителем наиболее непопулярного аспекта политики Александра.
Император решил, что Сперанский должен уйти. В один прекрасный день в марте 1812 г. Сперанского вызвали к Александру, и тот сказал ему, что он и его помощник Магницкий должны покинуть столицу в течение двенадцати часов. Сперанский был изумлен. Подробности этой беседы остались неизвестными, но, вернувшись домой, Сперанский обнаружил там ждущего его Балашова. В ту же ночь он уехал в Нижний Новгород. По своему обыкновению, Александр разным людям по-разному объяснял причины отставки Сперанского. Своему другу князю Голицыну, который на следующий день заметил, что он был очень расстроен, Александр сказал: «Ты бы, несомненно, закричал от боли, если бы кто-то оторвал тебе руку; прошлой ночью Сперанский был отнят у меня, а он был моей правой рукой». Другим он заявлял, что определенные улики указали на измену Сперанского, но что накануне большой войны у него не было времени расследовать это дело. Однако не вызывает сомнения, что консервативно настроенная аристократия с удовольствием встретила отставку Сперанского. «О пария, чудовище, неблагодарное и низкое создание! Ты недостоин звания русского дворянина!» – писал Булгаков в своем дневнике. Для некоторых это было все равно что поражение Наполеона одним мастерским ударом.
Аракчеев не испытывал большой симпатии к Сперанскому, но его отставка не подняла ему настроения. Это был триумф двора и аристократии, а они испытывали к нему ту же враждебность, как и к этому умному, но зарвавшемуся советнику императора. Аракчеев знал, что армия и двор объединились в своем желании избавиться от него, и чувствовал, что следующим может стать он. «Теперь позволь мне рассказать то, о чем ты, наверное, уже знаешь, – о высылке из Санкт-Петербурга Сперанского и Магницкого, – писал он Петру в апреле. – Их обвиняют во многих дурных делах, и если это справедливо, то они заслужили своей настоящей участи. Но их место заняли именитые дворяне Салтыковы, Гурьевы, Толстые и Голицыны, которые стали очень сильны. Так как я не был солидарен со Сперанским, меня пощадили, но, так как эти новые патриоты меня не любят, мне по-прежнему не будут доверять и будут пренебрегать мной. Хотя ни то ни другое меня не волнует, так как все, чего я хочу, – уединение и покой, и я с радостью оставлю их, чтобы они делали все, что им заблагорассудится и что они считают нужным. Но что действительно беспокоит меня, так это то, что меня собираются отправить в армию, где мне совершенно нечего делать и где я могу служить только в роли пугала»[100].
К началу 1812 г. всей Европе стало ясно, что Наполеон собирается воевать с Россией. Упорное нарушение Россией блокады Англии медленно, но верно подтачивало франко-русские отношения, и в марте 1812 г. Наполеон объявил в заявлении своему Государственному совету, что «всякий, кто протянет руку Англии… объявит себя врагом императора». В то же время он начал собирать воедино самую большую армию, которую когда-либо видела Европа, – более полумиллиона человек. «Все в таком напряжении, что военные действия могут начаться в любой момент, – писал Александр сестре. – Никогда прежде не приходилось мне вести такую собачью жизнь. Я встаю с постели, чтобы сесть за письменный стол, и покидаю стол только для того, чтобы схватить какой-нибудь кусок и поесть».
