Тем временем Наполеон наступал, понимая, что успех кампании прежде всего зависит от того, сможет ли он уничтожить основную часть русской армии. Две русские армии соединились в Смоленске, где разгорелся жаркий спор между Барклаем, предлагавшим отступать, и Багратионом, который был за то, чтобы остановиться. В гневе Багратион писал Аракчееву: «Ваш министр, может быть, хорош как министр, но как генерал он не просто плох, он совершенно непригоден. А мы вручили ему судьбу своей страны!» Армия и вся страна поддерживали Багратиона: все считали отступление унизительным. Авторитет Барклая падал; люди указывали на его иностранное имя и сильный немецкий акцент и заподозрили измену.
Когда Александр покинул армию, ему посоветовали поехать в Москву, и он направился туда вместе с Балашовым и Аракчеевым. Жители встретили его радушно. Ростопчин, московский губернатор, пробудил в людях патриотизм. Александру никогда не нравился Ростопчин, но великая княгиня Екатерина обожала его и настояла назначить его губернатором. Теперь, когда страна была в состоянии войны, император сам смог убедиться, что самоуверенность и показуха, присущие Ростопчину, пришлись по нраву москвичам. На улицах Александра обступали толпы людей, заявлявших о своей поддержке, а собрания купцов и дворян добровольно предлагали ему крупные вклады в оборону страны.
Александр удивился и обрадовался такой реакции населения. Прощаясь с Ростопчиным в Кремле, он в присутствии Аракчеева и Балашова поцеловал губернатора в обе щеки. Ростопчин писал об этом случае, что, когда он и Аракчеев уходили от императора, Аракчеев поздравил его, сказав: «Я служил императору все время его царствования, но ни разу не получил такого знака расположения». Балашов отозвал Ростопчина в сторону и саркастически заметил, что Аракчеев никогда не забудет и не простит ему этого поцелуя. «Тогда я рассмеялся, – писал Ростопчин, – но дальнейшие события убедили меня, что министр был прав и знал графа Аракчеева лучше, чем я». Однако в этом суждении он оказался несправедлив к Аракчееву; император воспользовался первой же возможностью, чтобы уволить Ростопчина после войны, но Аракчеев был к этому непричастен.
Свита императора отправилась в Петербург, где обнаружились совсем другие настроения: столица пребывала в тревоге. Многие считали, что Барклая надо сменить на посту главнокомандующего Кутузовым, который в то время командовал лишь санкт-петербургским народным ополчением. Все вспоминали мастерство Кутузова, проявленное им в аустерлицкой кампании 1805 г., и, что не менее важно, Кутузов был русским по происхождению. Александр же мог вспомнить лишь собственное унижение перед Кутузовым под Аустерлицем, когда позволил уничтожить русскую армию, хорошо зная, что его главнокомандующий выступал против этого сражения.
Сначала Александр сопротивлялся рекомендациям ближайших советников и даже собственной семьи. Он спорил, говоря, что Кутузов стар и дряхл. Действительно, генерал большую часть дня спал и был таким тучным, что не мог долго ехать верхом. Но он был единственным человеком, который еще мог завоевать расположение боевых русских генералов, и снова именно Аракчеев и Балашов повлияли на императора. Когда весть о потере Смоленска достигла Санкт-Петербурга, одновременно с настоятельной просьбой князя Шувалова о новом главнокомандующем, Александр неохотно созвал комиссию, чтобы обсудить этот вопрос. Комиссия единогласно предложила Кутузова, и Аракчеев с Балашовым убедили императора согласиться. Хотя они недолюбливали друг друга, но сейчас были готовы забыть свои разногласия.
Кутузов избрал такую же тактику, как Барклай, и продолжал отступать к Москве. Наполеону, который пытался втянуть русскую армию в сражение, пришлось преследовать ее, хотя французская армия быстро слабела от голода и болезней, а тылы остались где-то позади. Наконец русские остановились и дали французам бой под деревней Бородино, в нескольких километрах от въезда в Москву. Это была жестокая битва, с каждой стороны погибли по 50 тысяч человек; впоследствии Наполеон сказал, что Бородинское сражение оказалось самым ужасным из всех его сражений. Но даже здесь он не смог воспользоваться победой, которой, по его мнению, он добился, и в этом большую роль сыграли орудия Аракчеева.
Наполеон уже убедился в действенности русской артиллерии в Эйлау, но еще более неприятный сюрприз ждал его в Бородине. Впервые орудия доминировали в сражении в этот день, и французам был дан достойный отпор. В течение всей войны 1812 г. и продолжившейся кампании в Европе русская артиллерия с блеском продолжала реформироваться, и Аракчеев не скрывал своего удовлетворения.
