Незадолго до наполеоновского вторжения Александр получил от прусского генерала Гнейсенау рапорт о состоянии артиллерии с множеством критических замечаний, в том числе – что орудийные повозки слишком хрупки (о чем говорилось давно), а подготовка людей и состояние лошадей оставляли желать лучшего. Аракчеев не забыл об этом рапорте и в конце войны написал генералу: «Я уверен, что поход от Вильна до Тарутина и оттуда до Парижа убедит вас в силе нашей артиллерии. Мы можем гордиться тем, что никто из наших союзников не видел на дорогах сломанных повозок; и я могу к этому добавить, что, как русский артиллерист, был удивлен ненужной тяжестью иностранных повозок и передков орудий, которые служат лишь для того, чтобы обременять людей и лошадей». Генерал Гнейсенау написал в ответ: «Вы заложили основы для развития русских вооруженных сил; кроме того, именно вы создали эту великолепную русскую артиллерию. Освобожденная Европа будет неизменно благодарна вам».
Однако дни самоупоения прошли. Действительно, вести из Бородина поначалу были ободряющими. Несмотря на большие потери русских, гибель князя Багратиона, Кутузов возвестил о победе, и в присутствии Александра в Казанском соборе в Санкт-Петербурге был проведен торжественный молебен. Затем последовал кутузовский «стратегический маневр» – сдача французам Москвы, когда огонь почти полностью уничтожил город. Хотя священный город России сожгли по инициативе Ростопчина, в то время никто об этом не знал, и это несчастье приписали вандализму французов. Санкт-Петербург пребывал в трауре, и когда император второй раз отправился в Казанский собор, чтобы отметить годовщину своего восшествия на престол, то ехал в закрытом экипаже, провожаемый взглядами враждебной и безмолвной толпы. «Поднимаясь по ступеням собора, мы слышали собственные шаги», – писал один из придворных.
Александр уехал из Зимнего дворца за город, на уединенную виллу на Каменном острове. Его положение было незавидным. С тех пор как Кутузов стал главнокомандующим, император не мог контролировать ход событий, и ему оставалось только ждать информацию.
Он не принимал никого, кроме Аракчеева. Курьерам из Москвы было дано распоряжение ехать сразу в дом Аракчеева на Литейной, где телеграммы и депеши сортировали. Им запрещали покидать дом и через два дня посылали обратно в армию. Эта ситуация вызывала негодование в столице. Например, мать одного из гвардейских офицеров узнала, что ее сын должен приехать из Москвы в качестве курьера, и перехватила его на перегонном посту. Он согласился встретиться с ней в Санкт-Петербурге и добавил, что везет письмо и посылку от Кутузова его жене. Когда офицер не смог приехать домой, его мать стала наводить справки о нем в доме Аракчеева, но не смогла получить никаких вестей о сыне. Узнав впоследствии, что его держали взаперти и он уже находится на пути обратно в Москву, она в ярости поехала к жене Кутузова, которая тут же написала письмо императору, жалуясь, что Аракчеев подвергает цензуре ее переписку с мужем. Порядок не изменился, но с тех пор письма, адресованные жене Кутузова, доставлялись ей очень быстро.
На самого Аракчеева был большой спрос как на одного из приближенных к императору чиновников, знавшего о действительном положении дел. Вдовствующая императрица Мария Федоровна часто приглашала его обедать и устраивала ему пристрастный допрос о настроениях императора и его намерениях. Аракчеев начинал лгать или молча пожимал плечами: он не умел соблюдать приличия, маскируя свое замешательство и не имея права рассказать то, что знал[102].
В столице и близлежащих губерниях предполагали, что в случае победы Наполеона над Москвой он пойдет на Санкт-Петербург. Из-за отсутствия подтвержденной информации по окрестностям ползли всевозможные слухи. Друг матери Аракчеева писал: «Елизавета Андреевна была очень встревожена приготовлениями твоей тетушки Настасьи Никитичны к отъезду, так как ходят слухи, что враг приближается к Твери. Я встречался с Настасьей три дня назад. Ее можно извинить, она не первая; больше половины дворян губернии, особенно женщин, уехали в более спокойные места, а другие собираются ехать. Это движение идет из Твери, где многие, включая самых влиятельных купцов, уже выехали; даже губернатор перевез все свое имущество к Бежецку и приказал приготовить для него дом в городе. Что же делать в таких обстоятельствах простым горожанам? Бежецк переполнен приезжими из Смоленска, Вязьмы и Твери. Через город невозможно проехать, и все готовы бежать при первой опасности»[103].
