В Санкт-Петербурге появились первые признаки паники. Все иностранные посольства покинули Россию, за исключением британского посла. Коллекции Эрмитажа и главных библиотек отправили дальше на север, и планировалось даже переправить Медного всадника в Казань, где также намеревалась найти убежище семья императора. «Аракчеев оставил в своем доме лишь три ложки», – писал Марченко. У всех были лошади и лодки, готовые к немедленному бегству. Банки закрылись. В то же время принимались все возможные меры, чтобы противостоять захватчикам: все мужчины присоединялись к отрядам ополчения, и в ответ на призыв сдавать серебро Монетный двор получил столько столовых приборов от частных дарителей, что не успевал пускать деньги в обращение.
Аракчеев был самым занятым человеком в Санкт-Петербурге: он организовывал защиту города и решал многочисленные проблемы со снабжением войск на фронте. Но, выполняя эти нелегкие обязанности, он нашел время на ведение собственного сражения с Сумароковым, губернатором Новгородской губернии, где располагалось Грузино. С момента своего назначения Сумароков явно намеревался показать, что ему не внушает благоговейный страх присутствие в его губернии одного из наиболее могущественных государственных деятелей из окружения императора. Когда появился указ, определяющий, сколько людей, скота и ткани должен выделить каждый помещик для нужд обороны губернии, Аракчеев оспорил сделанные губернатором расчеты касательно Грузина и написал ему: «Я полагаю, неприятности по поводу моего имения вызваны тем обстоятельством, что наши отношения осуществляются через посредников. Чтобы этого избежать, могу ли я просить ваше превосходительство иметь дело напрямую со мной по всему, что касается моей деревни Грузино, и я приму соответствующие меры». Ответ Сумарокова был смелым: «В моей губернии пятьсот помещиков, и, если бы я уступил желанию вашего превосходительства и вел с вами особую переписку по вопросам, касающимся вашего поместья, у меня не было бы права отказать в том же самом остальным помещикам и не осталось бы времени управлять губернией. Поэтому я прошу ваше превосходительство изменить установленный вами порядок и приказать вашему управляющему в точности выполнять все распоряжения местных властей, ибо, если он этого не сделает, мне придется послать за ним и публично высечь его».
Сумароков неосторожно похвастался, что поставил на место «гатчинского капрала». Предводитель дворянства губернии граф Свечин донес о его высказываниях Аракчееву, который вернул письмо Сумарокова с замечанием: «В вашем письме вы не использовали того выражения, которое позволили себе в дворянском собрании, а именно: «если я буду переписываться с графом, то мне придется переписываться с каждым капралом». Я обращаю на это ваше внимание и прошу вас исправить вашу ошибку»[104]. В то же время он писал Свечину: «Я не могу понять, почему наш губернатор меня ненавидит, поносит меня перед всеми, так сказать, бьет и казнит меня. Я понял бы, если бы он ограничил свой гнев только мной одним; но так как все губернаторы обычно вымещают свое недовольство помещиками на их несчастных крестьянах, я очень встревожен. Пожалуйста, подружитесь с ним и выясните, почему ему так не нравится моя персона. Должно быть, потому, что я получил имение в этой губернии не фаворитством, взятками и интригами, а тяжелым трудом…»[105]
Сумароков был вынужден сказать последнее слово. «Это бесчестно повторять слухи, которые ходят из дома в дом, – отвечал он Аракчееву, – и еще более бесчестно добавлять к ним. Я не отказываюсь от своих слов, кроме слова «капрал», вместо которого я сказал «с каждым помещиком». Таким образом, я возвращаю вам свое письмо неизменным. Я уверен, что после этого объяснения наживу в вашем лице злейшего врага. Ваше могущественное сиятельство, обладая влиянием при дворе, может причинить мне вред, и, зная ваш характер, я уверен, что вы не упустите первой же возможности это сделать. Но знайте, что я ценю свою честь выше, чем свое положение, и верю в русскую поговорку: «Гол, но прав!»[106]Лишь отъезд Аракчеева с Александром из Санкт-Петербурга положил конец этому язвительному диалогу.
В течение последних недель сентября Наполеон продолжал держаться за уже сожженный к тому времени остов Москвы, дожидаясь, когда Александр предложит ему начать переговоры. Он так и не понял, что, когда Ростопчин поджег город и спалил дотла свое подмосковное поместье, его поступок означал, что большинство русских собиралось сопротивляться до конца, и подтверждал решение Александра отказаться от переговоров. «Наполеон или я; он или я; больше мы не можем царствовать одновременно», – сказал Александр одному из посыльных Кутузова, узнав, что Москва разрушена. Впоследствии он сказал мадам де Круденер: «Пожар Москвы осветил мою душу».
