Для Александра кампания последующих восемнадцати месяцев стала освободительной войной. Он считал себя спасителем Европы, которому предназначено судьбой установить на руинах бывшей империи Наполеона новый порядок. Александр вышел из ужасных дней изоляции в Санкт-Петербурге другим человеком. Большую часть времени в уединении он посвящал молитвам и чтению Библии, и теперь он начал воспринимать свою политику в идеологических понятиях, воспринимая себя как архангела, чей сияющий меч должен покарать французского Антихриста. Первой поддержала его Пруссия, которая годами терпела унижения от Наполеона. Договор, по которому Россия, Пруссия, Англия и Австрия обязались не заключать сепаратный мир с Наполеоном, был подписан в марте 1814 г. – более чем через год после того, как русская армия переправилась через Неман. Александр был безусловным лидером этой коалиции, и именно он вошел в Париж во главе армии союзников уже через несколько недель после подписания договора. Участие в европейской кампании Аракчеева было незначительным. Он сохранил свое положение наперсника императора, информировал его о событиях в России и успешно руководил императорской канцелярией. Он был постоянно на стороне Александра, поддерживал связь между императором и его генералами, и за время долгой кампании они сблизились еще больше. «Весь город говорит, что император привык работать с тобой и что ты проявляешь такую преданность ему, что он ничего не может решить без тебя», – писал ему друг из Санкт-Петербурга в октябре 1813 г. Это, конечно, преувеличение, но европейская кампания явно усилила убежденность Александра в том, что Аракчеев – именно тот человек, на преданность которого он может полностью рассчитывать.
Единственный случай разлуки Аракчеева с императором произошел в 1813 г., когда в мае – июле он присоединился к генералу Беннигсену в Польше, чтобы помочь ему организовать новую армию. Никто не мог сравниться с Аракчеевым в обучении солдат; Беннигсен написал Александру и высоко оценил услуги Аракчеева.
Два года путешествий сказались на самочувствии Аракчеева, который и в лучшие времена не блистал здоровьем. Более ранние письма к нему Александра, датированные днями пребывания в Гатчине, полны заботливых вопросов о легких, которые всегда его беспокоили. Теперь в письмах к своему другу Пукалову, секретарю Синода в Санкт-Петербурге, Аракчеев постоянно жалуется на тяготы кампании. «Что за губительное место Франция! – писал он в начале 1814 г. из Барсюр-Сен. – Дым почти полностью разъедает наши глаза. Прошлой зимой в Польше у нас были скверные квартиры, но здесь они во сто раз хуже. Представь холодную комнату без стекол в окнах, везде двери и один большой очаг, который нещадно дымит. У огня жарко, но в остальной части комнаты температура лишь восемь градусов. Здесь пронизывающий ветер во все стороны и жуткая грязь. Несколько дней я мучаюсь от флюса, зубной боли, боли в ушах, и все от этих чертовых каминов». Были и другие неприятности. Его брат Андрей лежал больной в Бремене, где в конце концов умер в августе, а Петр, который тоже был болен, вызывал у Аракчеева беспокойство иного рода. «Тысячи офицеров поощрили, – писал он Пукалову, – но о нем ни слова. Если нет возможности поощрить его, то разве я этого не заслужил? Я горжусь впервые в жизни. В любой другой стране я заслужил бы его продвижения, но в России, видимо, честь ничего не значит…»
Эти горькие замечания, несвойственные его обычному насмешливому отношению к семейственности, показали, что к нему вернулось былое ощущение собственной незначительности. 31 марта, в день взятия Парижа, Александр предложил Аракчееву жезл фельдмаршала, но тот не принял его. Аракчеев оказался не у дел, когда Александр вел переговоры с Талейраном, в результате которых Наполеона сослали на остров Эльба и на французский трон возвращались Бурбоны. Кроме того, он чувствует себя неприкаянно в высшем свете и снова серьезно думает о том, чтобы покинуть Александра. Он хотел подлечиться и вернуться в Грузино. «Я нахожусь здесь, только чтобы пройти курс водолечения и поправить здоровье, – писал он Пукалову. – Мои нервы стали так слабы, что все меня раздражает. Я могу вполне определенно сказать, что собираюсь просить императора освободить меня от моей работы, потому что не справляюсь с ней. Она плохо отражается на моем здоровье и моем характере. Ты не прав, друг мой, говоря, что мое положение при дворе укрепилось, и меня извиняет то, что и умные люди время от времени совершают ошибки. Я никогда не любил двор; он всегда был для меня тяжелым бременем. Я должен признать, что совершил ошибку, решив, что честный человек должен служить общему благу. Это справедливо для маленького государства, но для такого колосса, как наше, это не так!»[108]
