Пять недель Аракчеев почти не виделся с Александром. Когда он составил приказ, согласно которому Марченко по прибытии в Санкт-Петербург должен был передать дела из императорской канцелярии Военному министерству и Министерству иностранных дел, Марченко решил, что Аракчеев снова готовится к отставке. Это впечатление усилилось, когда Аракчеев отказался сопровождать Александра в его поездке в Лондон[109]. Возможно, в этом случае Аракчеев хотел лишь создать у своих друзей и императора впечатление, что он предпочел бы отказаться от службы, и только патриотизм заставляет его остаться. Несомненно, Александр сразу отреагировал. «Я с большим сожалением разлучился с вами, – писал ему император после того, как выехал из Парижа в Лондон. – Пожалуйста, примите мою благодарность за множество услуг, которые вы оказали мне и которые я никогда не забуду. Я расстроен и опечален безмерно. После четырнадцати лет трудного правления и двух лет разрушительной и ужасной войны я теперь лишился человека, которому всегда безгранично доверял. Стоит ли мне говорить, что я никому не доверял больше и что ничьей отставки я не перенесу с таким трудом, как вашей».
Ответ Аракчеева был достоин сантиментов его хозяина. «Я очень ценю ваше любезное письмо, оно будет утешением для меня всю мою жизнь. Позвольте искренне сказать, что моя любовь и обожание к вашему величеству сильнее, чем мои чувства к кому-либо еще в этом мире. Единственное мое желание – быть достойным вашего доверия не для того, чтобы получить награды или милости, но для того, чтобы разделить внимание вашего величества к несчастьям, бедам и тревогам нашей дорогой страны. Это всегда будет моей заботой. Но так как я знаю о слабости моего здоровья и считаю, что не могу справиться со своими обязанностями, я вынужден просить об отставке. Я не утаю от вас, государь, мое тяжелое горе. Всегда и везде я буду верным и преданным слугой вашего величества»[110]. Именно подобный обмен любезностями побудил Мартоса, которому Аракчеев однажды показал свою переписку с Александром, заметить, что, «хотя император не был Екатериной Великой, а граф не был князем Потемкиным, граф писал множество писем, похожих на те, которые, как говорили, Потемкин обычно писал Екатерине»[111].
Аракчеев сначала поехал в Эксле-Бен и приступил к лечению. «Завтра я начну принимать ванны, – писал он Пукалову. – Дай Бог, чтобы они поправили мое здоровье, которое очень слабо: у меня часто бывают жесточайшие спазмы в желудке. Здесь все очень дорого. Квартира стоит тринадцать с половиной рублей в день. Еда для трех человек и двух слуг, состоящая из четырех блюд и двух бутылок вина, обходится больше чем в двадцать рублей. Каждая ванна – три рубля. Но ничто не имеет значения по сравнению с моим желанием скорее вернуться в мою дорогую страну».
Вообще, Аракчеев немного привез из своих поездок по Европе. В Германии и Франции он приобрел несколько обеденных сервизов и произведений искусства для Грузина, но ему было нелегко в чуждом окружении, и он часто писал своим друзьям в Санкт-Петербург, как скучает по жизни в России. После возвращения домой в 1814 г. ему лишь раз в жизни пришлось поехать за границу, когда доктора прописали ему лечение.
Несмотря на решение Аракчеева расстаться с императором, они пробыли в разлуке недолго. По просьбе Александра Аракчеев присоединился к царской свите в Ахене, когда император возвращался в Россию, и отправился с ним в Санкт-Петербург. Там ему пожаловали отпуск на несколько недель, который он благополучно провел в Грузине. Однако 6 августа пришло письмо: «Я надеюсь, что угодил вам, так как дал вам возможность достаточно много времени провести в вашем любимом Грузине. Теперь, я думаю, пришло время начать работу, и я жду вас с нетерпением».
Дети всегда плачут, когда их купают.
Вскоре после возвращения Аракчеева в Санкт-Петербург стало ясно, что он получил новую власть. Теперь император полностью ему доверял, и Марченко писал, что «мало-помалу он начал прибирать все к рукам». Историк Карамзин писал в начале 1816 г., что, по общему мнению, существовала «только одна власть в стране – граф Аракчеев». Ростопчин был внезапно уволен Александром с должности губернатора и уехал за границу, сильно уязвленный. «На немецкой земле меня уважают и знают как главное орудие ниспровержения Наполеона, – писал он. – Человек может не удовлетворять свой народ, но есть и другие народы, которые скажут ему спасибо».
