В последующие годы царствования Александра Комитет министров был единственным эффективным органом управления. Громоздкий Государственный совет, с его системой глав департаментов, играл все меньшую роль. Согласно Конституции, в нем все еще полагалось обсуждать новое законодательство, но, обращаясь для проверки любых предлагаемых новых мер к Комитету министров чаще, чем к Госсовету, Александр фактически свел его деятельность к нулю. Как всегда боялся Сперанский, комитет, не имевший законных оснований, стал главным координирующим органом в правительстве. Одновременно все большее влияние приобретала личная канцелярия. Как сказал Сперанский, «все элементы самодержавия, которые были объединены в личности русского императора, собрались вместе в институте личной канцелярии». Несколько лет главным помощником Аракчеева и в канцелярии, и в его кабинете в Комитете министров был Марченко, и ему было все труднее разделить две свои ипостаси; они просто были половинами одного и того же механизма, с помощью которого император и его главный слуга теперь управляли государством. Каждое дело, которым руководил Государственный совет, проходило через канцелярию, и провинциальным губернаторам приказали обращаться в то же учреждение.
Аракчеев был неутомим. Он обладал непостижимой способностью добиваться результатов от устаревшей русской системы управления. Так или иначе, он занимался проблемами восстановления страны после войны. Он начал перепись населения и общий опрос о разрушениях. Даже подробный и запутанный вопрос о наградах и поощрениях контролировался им как главой канцелярии. «Он работал без остановки, – заметил Марченко. – Его не отвлекали ни семья, ни общество; он был мрачен и суров, властен до деспотизма, его часто бранили как тирана, и он мог использовать самый безжалостный сарказм в математическом упражнении своей железной воли».
Способности Аракчеева были более применимы в области строительства и управления, и именно там он сконцентрировал свою энергию. Философия управления не интересовала его вовсе. Не любил он проводить время и в своем кабинете в Санкт-Петербурге. Несмотря на тряску во время путешествий по немощеным дорогам и неудобства из-за капризов погоды и не меньших капризов местного гостеприимства, ему нравилось устраивать внезапные налеты на провинциальные администрации, устраивать взбучку губернатору и самому все контролировать.
Даже до разрушительной войны с французами русские провинции всегда поражали приезжих из Западной Европы своей неустроенностью. Не существовало даже мощеной дороги между Москвой и Санкт-Петербургом. Доктор Роберт Ли, англичанин, приехавший в Россию во время правления Александра, заметил, что «дороги были неописуемо ужасными, покрытыми грязью, наполовину превратившейся в лед. Люди в городах и деревнях пребывали в самом плачевном состоянии грязи и нищеты».
Действительно, провинциальные города немногим отличались от деревень; деревянные дома и хижины, крытые соломой, со всех сторон были окружены непролазной грязью. В определенные времена года жизнь в городах останавливалась, потому что улицы становились непроходимыми, и губернаторы, которые были отрезаны от столицы, делали мало или вообще не прилагали усилий, чтобы улучшить местные условия. А теперь губернаторы столкнулись к тому же с дополнительными тяготами из-за войны. Аракчеев поставил перед собой цель – побывать в каждом районе, подвергшемся вторжению французов, проявить персональную заботу о наиболее пострадавших. Хотя он вселял ужас в местных чиновников, результаты были налицо. Окрестности Смоленска сильно пострадали, и Аракчеев усиленно работал над восстановлением города, а местные жители получили пособия, чтобы пережить разруху. Когда губернское дворянство захотело выразить Аракчееву свою признательность, поместив его портрет в здании Городского собрания, он отказался, заявив, что является слугой их настоящего благодетеля – императора.
