Александр осыпал его знаками своего расположения. Впоследствии Аракчеев рассказывал генералу Маевскому об одном случае. «Однажды, когда я был в кабинете императора, я заметил, что он чем-то озабочен и что-то ищет на столе. Наконец он нашел то, что искал, и протянул мне какую-то бумагу; я прочитал ее и узнал, что моя мать представлена к званию статс-дамы. Я упал на колени и умолял императора отменить это распоряжение. Моя мать не рождена для двора, и эта честь, которая вовлечет ее в неизвестность, может повредить нам обоим. Император долго не соглашался, говоря: «Я не знаю, как мне еще наградить вас, граф». Наконец мои мольбы убедили его, и он согласился отменить назначение. Женщины честолюбивы. Моя мать до самой смерти так и не узнала об этой милости, но, если бы узнала об этом, она бы до гроба не простила меня»[115]. Зная о любви Аракчеева к необычным наградам, Александр послал ему свой миниатюрный портрет для ношения на шее; Аракчеев с благодарностью принял его, но счел необходимым вернуть его бриллиантовую оправу. В 1816 г. император приказал, чтобы его личную яхту и экипаж тайно переправили по суше из Санкт-Петербурга в Грузино и поставили там на воду. Однажды утром, когда Аракчеев проснулся, его приветствовали салютом орудия яхты, а команде было приказано поступить в его полное распоряжение.
Новое возвышение Аракчеева по вполне понятным причинам повергло двор в тревогу и недоумение. Отъезд Александра на Каменный остров во время мрачных месяцев наполеоновского нашествия в 1812 г. оказался первым шагом в его постепенном отстранении от участия в российских делах. Кроме того, ему понравилось жить в уединении. Воодушевление, присущее ему в начале его царствования, когда император проводил ночи, оживляя блестящую светскую жизнь Санкт-Петербурга, а дни – обсуждая со своими русскими советниками политическую реформу, так и не вернулось к нему после войны. Теперь Александр ездил за границу с одной конференции на другую, выполняя взятую на себя функцию вершителя судеб Европы. Даже возвращаясь домой, он ограничивал свое общество несколькими друзьями, такими, как князь Волконский и Голицын.
В этих обстоятельствах императору нужен был человек, который управлял бы административной машиной и в преданности и способностях которого он был бы уверен. Преданность Аракчеева, его умение беспрекословно выполнять приказы и несомненные административные способности обусловили выбор императора. Он был идеальным временщиком, неспособным плести интриги за спиной императора или использовать занимаемое положение для продвижения собственных идей. Те два года, которые Александр провел за границей вместе с Аракчеевым, утвердили императора в его мнении о нем как о человеке небольшой фантазии, но непоколебимой преданности.
Аракчеев знал, что обезопасит себя от оппозиции двора и армии лишь до тех пор, пока император будет ему доверять, и он ясно дал всем понять, что доступ к императору можно получить только через него. Когда в феврале 1816 г. в Санкт-Петербург приехал Карамзин, чтобы показать императору первые восемь томов своей многотомной «Истории государства Российского», он тщетно ждал приема императора. Другие члены императорской фамилии отнеслись к нему с большой любезностью, но он пробыл в Петербурге несколько недель, так и не дождавшись аудиенции. Наконец ему сказали, что Аракчеев хочет его видеть и что слышали, как он сказал: «Верно, Карамзин меня знать не хочет. Он приехал сюда и даже не прислал мне карточку». Карамзин поспешил исправить свою оплошность и впоследствии описал беседу с Аракчеевым в письме жене: «Я приехал в тот же день в семь и провел с ним больше часа. Несколько раз он не давал мне уйти, и я думаю, что он говорил искренне. Я рассказал ему о своих взглядах, и, когда он предложил замолвить обо мне словечко перед императором, я ответил: «Я не прошу об этом ваше превосходительство, но если вам будет угодно… и проч.». Он ответил: «Император, возможно, соблаговолит вас принять, и, если я не ошибаюсь, не на две минуты, как большинство просителей, а для более продолжительного разговора». В целом он показался мне человеком добронравным и хорошо воспитанным. Он сказал мне: «Мой учитель был приходским священником; удивительно ли, что я многого не знаю? Моя обязанность – выполнять волю императора. Будь я моложе, я бы стал учиться у вас. Теперь уже поздно…» Граф Аракчеев обещал мне помочь получить аудиенцию у императора и даже заверил меня в том, что она произойдет скоро. Мог бы он сказать это, не имея на то оснований?»[116] Через два дня Карамзина вызвали к Александру.
