Примерно через четверть часа он вернулся уже другим человеком и очень любезно подошел ко мне со словами: «Граф просит вас войти в чертежную; сейчас он будет там». Он проводил меня и вышел. Через десять минут в другую дверь вошел Аракчеев. Он дружелюбно поздоровался со мной и сказал, что очень рад меня видеть… Я трижды вставал, чтобы уйти, но граф удерживал меня, и я провел с ним около часа, обрадованный и удивленный его вежливым и любезным приемом. Неудивительно, что он так меня принял, потому что все знают, что это умный и знающий человек»[118].
В июле 1816 г. Александр еще раз посетил Грузино, и впоследствии Аракчеев записал в книге, хранившейся в церкви, как император провел время. Утром 8 июля Аракчеев встретил императора, приехавшего в сопровождении князя Волконского, на левом берегу Волхова, и они вместе переправились через реку на лодке. На пристани толпились крестьяне, и император громко приветствовал их. Он поднялся в дом, выпил чаю и отправился спать. Утром в воскресенье он осмотрел нижний этаж дома, прогулялся по саду и посетил храм Мелиссино, который очень ему понравился. Завтрак накрыли в шатре, и затем император пошел в церковь. В два он обедал, при этом в аллеях сада играла музыка. После обеда он прошелся по первому этажу дома, а после этого поднялся на бельведер, с которого были видны недавно построенные деревни. В семь часов вечера он осмотрел их, выехав на дрожках, а в понедельник в шесть часов утра уехал, раздав тысячу рублей слугам.
Удовольствие Аракчеева от той чести, которую оказал ему император своим визитом, возросло, когда в тот же месяц он получил письмо от Сперанского, просившего замолвить за него словечко императору и помочь восстановиться на государственной службе. «Хотя я не заслужил особого внимания от вашего превосходительства, я знаю по опыту о вашей любви к справедливости и о вашей преданности императору», – писал Сперанский. Колесо описало полный круг, однако Аракчееев не обнадежил Сперанского. Сперанский приехал из своего имения в Великополье, которое находилось в нескольких километрах от Грузина, чтобы просить о своем деле, но Аракчеев запретил ему ехать в Санкт-Петербург, пока его прошение находилось на рассмотрении. Александр, несомненно, был смущен просьбой Сперанского и, по словам Марченко, лично четыре раза набрасывал указ, согласно которому опальный фаворит был прощен. Тем не менее этот документ странен и противоречив. Объявив, что Александр провел детальное расследование действий Сперанского и Магницкого, этот указ признавал, что император не нашел убедительных оснований для своих подозрений. «Таким образом, желая дать им возможность оправдаться в полной мере усердной работой», император назначил Сперанского губернатором Пензы – города в пятистах километрах от Москвы, а Магницкого – вице-губернатором Воронежа, находившегося примерно в тех же местах. Сперанского оскорбила фраза, где говорилось об оправдании с помощью усердной работы, и он всегда утверждал, что она принадлежала не Александру, а Аракчееву[119].
Вскоре после возвращения императора в Санкт-Петербург в 1814 г. стало ясно, что он не забыл о военных поселениях. В манифест императора, опубликованный в конце августа, Александр включил фразу, которая показывала, в каком направлении работала его мысль: «Мы надеемся, что длительный мир даст нам возможность не только поддерживать наши войска в лучших и более комфортных условиях, чем раньше, но также, что он позволит им вести оседлую жизнь и сделает возможным объединить их с семьями». Вскоре Александр сказал Аракчееву, когда они из окна кабинета императора наблюдали, как Преображенский гвардейский полк уходит в свои казармы: «Каждый раз, когда я смотрю на моих гренадеров, сердце мое переполняется мыслями о том, как они терпели во время кампаний тяжелый труд, лишения и опасности. Кампании окончены, мы с вами отдыхаем, но их служба в мирное время едва ли не тяжелее, чем на войне. Более того, когда солдат уходит в отставку после двадцатипятилетней службы, ему негде преклонить голову – ни семьи, ни дома». «Ваше величество, мы должны думать о том, как облегчить их жизнь», – ответил Аракчеев и вспомнил военные поселения на австрийской границе. «Позаботься об этом ради меня, Алексей Андреевич! – воскликнул Александр. – Ты принесешь мне огромное утешение, и я умру спокойно»[120].
