«Я думал об этом деле день и ночь, – продолжал Аракчеев в своем донесении императору, – и, моля Всемогущего о помощи, я понял, что, с одной стороны, было нужно решительное и быстрое действие; но, с другой стороны, я понял, что, учитывая их гнев, я должен быть осторожен, ибо мои человеческие недостатки могут заставить меня навредить или отомстить в результате их желания лишить меня жизни». Он устроил судебное разбирательство, в результате которого 275 человек приговорили к смертной казни, затем заменил этот приговор наказанием шпицрутенами – прусским наказанием, применяемым в русской армии. Приговоренных раздевали до пояса, привязывали к двум ружьям и протаскивали сквозь строй солдат, держащих длинные березовые прутья, и каждый солдат хлестал их по спине. Сначала предполагалось, что каждый из приговоренных пройдет двенадцать раз сквозь строй из тысячи человек, но Аракчеев решил применить это наказание лишь к сорока зачинщикам, надеясь, что этот ужасный пример заставит остальных раскаяться и попросить пощады. Однако поселенцы были так ожесточены, что «наказание не повлияло на остальных заключенных, несмотря на его жестокость и публичность». Многие бунтовщики умерли во время этого наказания; один солдат, навестивший своих товарищей в госпитале после того, как их прогнали сквозь «зеленую улицу», как это называли среди солдат, говорил, что «только по головам можно было догадаться, что это люди, а не разделанное мясо».
В письме Александру Аракчеев говорит, что события, которые здесь происходили, очень обеспокоили его, но не задается вопросом, так ли уж разумна эта политика, и Александр тоже не обращает внимания на предостережение, кроющееся в этом бунте. «Я полностью понимаю, что ваша чувствительная душа должна была испытать в этих обстоятельствах, – отвечал ему император. – Более того, я ценю рассудительность, которую вы проявили перед лицом этих тяжелых событий, и я искренне признателен вам за все, что вы сделали. Это происшествие, конечно, было несчастьем; но если оно, к несчастью, имело место, не было другого выбора, кроме как применить силу закона». Император позволил себе и самокритичное замечание: «Мы должны честно спросить себя, все ли обещания, данные полку, были сдержаны. Так как сейчас при мне нет их уставов и уложений, я не могу ответить на этот вопрос. Но я убедительно прошу вас уделить внимание этому вопросу»[128]. Между тем Муравьев, секретарь личной канцелярии, поспешил уверить Аракчеева, что император не обвиняет его в событиях, происшедших в Чугуеве. После беседы с Александром Муравьев писал Аракчееву, что император «говорил, как мне показалось, с искренним и теплым одобрением не только обо всем, что вы совершили в Чугуеве, но также о ваших добрых и христианских чувствах, проявленных в этих обстоятельствах. Он говорил о вас как о своем преданном друге, и, когда я прервал его и сказал, что из вашего письма я понял, что вы очень несчастны и что я очень боюсь, что все это повредит вашему здоровью, он с чувством ответил, что он знает о вашей чувствительности и каждый день молит Бога, чтобы Он продлил ваши дни и укрепил ваше здоровье»[129].
Александр постоянно обнаруживал фанатизм реформатора во всем, что касалось военных поселений. «Поселения будут основаны во что бы то ни стало, даже если мне придется устлать дорогу из Санкт-Петербурга в Москву трупами», – сказал он в одном случае. В другом же, обращаясь к немецкому дипломату, заметил: «Я уже преодолел куда большие трудности, и я хочу преодолеть и эту»[130]. Действительно, казалось, он твердо решил, что в конце концов все его полки должны жить оседло; французский посол писал: «Согласно тому, что говорил мне император, обоснование всей армии займет двадцать три года». Стремясь исполнить волю царя и ощущая растущее народное сопротивление снизу, Аракчеев становился более непреклонным; все чаще и чаще он оправдывался, что всего лишь действует по приказу Александра.
