Постепенно благотворные особенности управления, субсидии и привилегии, которые учитывали интересы крестьян, были забыты в интересах экономии, и для улучшения балансной ведомости крестьян все более жестче эксплуатировали. Через два года после бунта в Чугуеве произошло еще одно восстание. Было создано новое поселение, в которое входили несколько старообрядческих деревень. Члены секты попросили, чтобы им позволили не брить бороды и оставить старое название «новодонцы», но тут уже Аракчеев потребовал помощи из Санкт-Петербурга. На улицах главной деревни появились войска, офицер вышел к толпе крестьян и стал призывать их подчиниться новому порядку, но один из предводителей секты убил его ударом посоха. Когда всем сказали, что бунтовщикам грозит наказание шпицрутенами, мужчины-крестьяне скинули одежду и вышли вперед, сопровождаемые одобрительными криками женщин. «На них обрушились удары; вскоре многие из них не могли идти, другие упали на землю, сжимая в зубах медные распятия, – писал присутствовавший при этих событиях молодой офицер. – Женщины кричали: «Идите, идите, святые мученики!» Девять человек уже умерли, когда начало темнеть, и моя душа онемела от ужаса. Я бросился в толпу, упал на колени и стал умолять этих безумцев покориться… Ночь положила конец экзекуции. Более двухсот человек лежали в крови. Главари, которые были арестованы, сбрили бороды, как и те, кто кричал громче всех. Но несколько человек приблизились к генералу Храповицкому в эту ночь с раскаивающимися лицами. К утру все дали присягу, и те, кто затем везли нас в Кременчуг, пели как ни в чем не бывало. Вот они, русские люди!»[131]Аракчеев был поглощен правительственными делами в Санкт-Петербурге и не мог лично ездить на юг. Он поручил руководителю своего штаба генералу Клейнмихелю, офицеру прусского происхождения, проводить частые проверки и поддерживать контакты с пограничными офицерами, такими, как граф Витт, который не проявлял большого энтузиазма в управлении южными поселениями. Однако новгородское поселение Аракчеев никому не доверял. Он лично проверял это поселение и три раза в году приглашал младших офицеров из полка графа Аракчеева под командованием капитана Протопопова на завтрак в Грузино. Выбранные не получали особого удовольствия от этой чести. «Избранники шли в Грузино и участвовали в обедне, – вспоминает лейтенант Гриббе. – Затем они выстраивались у церкви и, когда Аракчеев приветствовал их, шли к бельведеру, где был накрыт стол на тридцать персон. Их обносили крошечными стаканчиками с водкой, и они принимались за очень скромную закуску: низшим чинам подавали щи, пирожки с мясом, вареное сало, кашу и в конце обеда белое вино. Когда вино было налито, Протопопов вставал и произносил тост за Аракчеева. Потом появлялась женщина, которая извинялась за то, что не приняла участия в трапезе; она была полной, но с осанкой гренадера и жгучими черными глазами. Это была Настасья Минкина. Наконец приходил официант с подносом и раздавал продолговатые бумажные пакеты. По дороге домой солдаты поглощали сухари, которые брали с собой, так как из-за нервов и тесной формы не могли позволить себе хорошо пообедать. Раскрыв пакеты, они обнаруживали там десять пятаков»[132].
Грузино стало самым известным поместьем в России, и Аракчеев искренне гордился своим детищем. Он поручил одному из священников своей церкви Федору Малиновскому составить книгу о поместье, которая была опубликована в 1816 г. Малиновский не скупился на похвалы, в частности, он без стеснения сравнивал Грузино с висячими садами Вавилона. Через несколько лет в типографиях военных поселений была издана ограниченным тиражом серия литографий с изображениями Грузина. Любовь Александра к Грузину тоже была всем хорошо известна, и поток гостей в имении не иссякал. В конце концов Аракчеев устроил флаг-пост в Чудове, в двенадцати километрах от Грузина, где поднимали флаг, когда он принимал гостей; и, когда флаг развевался, прибывшему давали сигнал, и он должен ждать ответа, прежде чем посетителю позволяли войти[133].
С годами привязанность Аракчеева к Настасье скорее росла, несмотря на то что ее внешность стала менее привлекательна. Когда он уезжал из Грузина, она посылала ему написанные каракулями письма, где подробно описывала дела поместья. Другие письма выражали ее глубочайшую страсть и ревность. «Как я счастлива была получить твое письмо; как ты добр ко мне! – писала она 20 июля 1819 г. – Ах, мой дорогой, дай Бог, чтобы твоя любовь ко мне была так же сильна, как моя к тебе. Ты не должен сомневаться в своей Настасье, каждая минута которой принадлежит тебе. Но я должна сказать, любовь моя, что я часто сомневаюсь в тебе, хотя все тебе прощаю. Что делать, если молодые девицы сильнее, чем дружба? Слуга твоя Настасья будет верна тебе до конца своей жизни. Дай Бог нам увидеть тебя в твоем дорогом Грузино; одно мое утешение – помочь тебе обрести покой. О друг мой, любовь так мучительна, и мне еще три дня тебя ждать»[134].
