Ваш характер – это конституция вашей империи, а ваше сознание – ее гарантия.
«Мы возвращались из Франции в Россию морем. Первый дивизион гвардейцев высадился в Ораниенбауме и услышал, как архиепископ Державин поет «Отче наш». Во время службы полицейские беспардонно били тех людей из толпы, которые пытались подойти к войскам, стоявшим строем. Это было первое неприятное впечатление от нашего возвращения в Россию… Наконец появился император на прекрасной гнедой лошади в сопровождении своего караула. Он собирался опустить свою обнаженную шпагу перед императрицей. Мы смотрели в восхищении. Но в этот самый момент крестьянин начал переходить улицу почти перед его лошадью. Пришпорив лошадь, император бросился с обнаженной шпагой на бегущего крестьянина. Полицейские атаковали его прикладами. Мы, не веря своим глазам, отвернулись; нам было стыдно за нашего обожаемого царя. Так я впервые разочаровался в нем. Я невольно подумал о кошке, которая превратилась в Красоту, но не могла видеть мышь и не броситься на нее».
Эта сценка, которую наблюдал молодой гвардейский офицер по возвращении из европейской кампании, может быть подходящей прелюдией к последнему десятилетию царствования Александра. Великая народная война с Наполеоном сначала в России, а потом и за ее пределами посеяла в стране семена разрушения, которые вскоре принесли свои плоды. Война обострила две противоположные тенденции, существовавшие в государстве с того дня, когда Александр взошел на престол.
С одной стороны было шовинистическое, консервативное крыло аристократии, возглавляемое Ростопчиным, адмиралом Шишковым и Карамзиным, поддерживающееся подавляющим большинством владельцев крепостных, полагавших, что они возглавляют национальную кампанию против Франции. Они инстинктивно сопротивлялись переменам или либерализму любого рода, который всегда существовал в России; карьера Сперанского потерпела крах накануне французского нашествия, и после войны они, не колеблясь, защищали свои права. С другой стороны – большинство офицеров, в основном молодых, вернувшихся в Россию после европейской кампании. Впервые в жизни проведя длительный период времени за границей, они были поражены контрастом между средневековым характером российского общества и свободой и просвещением, приветствуемыми в Европе. «Стало невыносимо видеть пустую жизнь Санкт-Петербурга и слушать болтовню старух, которые хвалят все старое и критикуют каждое прогрессивное движение. Мы отстали от них на сотни лет, – писал один из этих офицеров. – В 1815 г., когда Наполеон бежал с Эльбы и вторгся во Францию, гвардию отправили на эту кампанию, и мы были рады этой неожиданной доброй судьбе».
Конечно же симпатии Аракчеева были не на стороне молодых офицеров. За те два года, проведенные им за границей, он не впитал новых идей, и, вернувшись в Санкт-Петербург, занялся своими новыми обязанностями в Комитете министров и в военных поселениях. Он не участвовал в политических дебатах и, конечно, недооценивал их значение. Он долгое время приучал себя игнорировать различные течения общественной мысли, ведь часто они были направлены против него. Сейчас его социальная изоляция, стремление избегать людей, которых он с презрением называл политическими болтунами, и тяжелое бремя дотошного управленца сделали его невосприимчивым к зарождающейся борьбе за перемены. Естественно, он не пытался писать о предметах такого рода императору.
