Однако у Аракчеева было очень слабое здоровье, и впервые в жизни у него появились признаки усталости. В феврале 1822 г. он упал в обморок в Комитете министров, и его пришлось отвезти домой. Александр встревожился и отправил его в Грузино на отдых, но оттуда Аракчеев писал императору: «Грудь у меня все еще болит. У меня горячка и пот, особенно по вечерам, и по ночам у меня лихорадка и озноб». Александр тут же отправил к нему своего личного врача Джеймса Уайли, который вернулся с дурными вестями. «Вести о вашей продолжающейся болезни очень меня огорчают, – писал в мае обеспокоенный император. – Яков Васильевич придает большое значение употреблению вами кобыльего молока и надеется, что вы им не пренебрегаете. Я же возлагаю надежды на Всемогущего». Говоря о своем беспокойстве Клейнмихелю, Александр сказал: «Вы не можете знать, что значит для меня Аракчеев; он берет все плохое на себя и приписывает все хорошее мне». Аракчеев писал другу, что он был «с каждым часом все слабее и таял как воск», но к концу месяца он начал выздоравливать. Однако приступы тяжелой болезни теперь стали регулярно повторяться. «Он всегда был нездоров, – писал врач новгородского поселения Европеус. – Кроме груди, он страдает от нарушения работы нервной системы, печени и сердца. Отсюда его постоянное беспокойство по поводу здоровья, бессонные ночи и усиленные сердцебиения»[142].
На протяжении следующих нескольких месяцев он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы принять в Грузине императора вместе с великим князем Николаем, князем Волконским, главой императорского штаба, и несколькими иностранными дипломатами и дать им возможность досконально осмотреть новгородское поселение. И для русских, и для иностранцев это было впечатляющее зрелище. «Я в самом деле не знаю, как можно не удивиться, сравнив один берег Волхова с другим, здания, дороги, мосты и поля на одном берегу с ними же на другом берегу, – писал Аракчееву Кочубей, побывав в поселении месяц спустя. – После того как я, объехав поселения, переправился обратно через реку, я подумал, что какой-то поворот земли отбросил меня из цивилизации на земли, населенные варварами». Приезд императора, искусно отрежиссированный, как обычно, прошел успешно. Когда император проезжал мимо, в каждом поселении перед домами, похожими на казармы, стояли их владельцы, одетые в формы, вместе с женами и детьми в праздничной одежде. Лишь один маленький, но неприятный случай обнаружил разлад между видимостью и реальностью. Когда император медленно проезжал мимо домов одной из деревень, Волконский, который недолюбливал Аракчеева и вообще был настроен против военных поселений, заметил, что на столе в каждом доме лежит жареный поросенок. В одном доме он ловко отрезал у поросенка хвост и положил в карман. В следующем доме у поросенка не было хвоста. Вынув из кармана хвост, Волконский сказал Александру: «Я думаю, это наш старый приятель» – и приставил хвост к поросенку. Император не понял этой шутки[143].
Ничто больше не омрачило этот визит, который, по мнению защитников поселения, нанес сокрушительный удар скептикам, в число которых до этого момента входил великий князь Николай. Адъютант Александра Чернышев писал в письме Аракчееву, что Николай был «совершенно убежден и полностью изменил свое отношение к поселениям, к сожалению тех, кто пытался толкнуть его в противоположном направлении». «Результаты этой проверки многим не по нраву, – продолжал Чернышев. – Личная встреча произвела на них обескураживающее впечатление; она разрушила их коварные планы и уничтожила возможность их представления вещей в свете своих собственных предубеждений. Действительно, лучший путь закрыть рот этим людям – показать им правду. Каждый, кто был с нами, почувствовал это, и, хотя у меня уже было предубеждение в пользу этих новых учреждений, я даже представить не мог того, что я там увидел».
Вернувшись в Россию, Александр обнаружил, что против поселений настроены все слои общества. «Россия, и особенно Санкт-Петербург, не понимает своей цели и настроена против всего этого плана», – с горечью заметил император в редкий момент искренности, но он решил продолжать реализацию своего плана[144]. Известные люди, такие, как Сперанский, Карамзин и Кочубей, были приглашены посетить поселения и рассказать о своих впечатлениях. От Сперанского потребовали написать брошюру, объясняющую задачи этого проекта, и в 1823 г. его назначили в комиссию, основанную, чтобы сделать обзор работы поселений и выработать рекомендации для их дальнейшего развития.
