В материальном отношении Александр и Аракчеев достигли многого, чем они по праву могли гордиться. После первых трудностей крестьянские поля в новгородских поселениях увеличились более чем на 30 процентов. Угроза всеобщей нищеты, которая в плохие годы могла поразить любую крестьянскую общину, была исключена. Образование, которое вызывало особый интерес Аракчеева, быстро развивалось на базе ланкастерской системы массового инструктирования, к которой успешно повернуло ее общество графа Толстого. Детей поселенцев назвали кантонистами; их отдавали в школу в семь лет для основательного шестилетнего обучения. Некоторых отправляли учиться дальше, поэтому поселения были обеспечены собственными инженерами и архитекторами. В новгородском поселении Аракчеев даже попытался издавать еженедельную газету, в которой печатались философские статьи и латинские переводы, сделанные жителями поселения, но это издание выдержало лишь шесть выпусков. Даже на юге, где условия были хуже, материальный прогресс был удивительным. Герцог де Рагус описывал южные поселения как «земной рай». После путешествия по Херсонской губернии он писал, что «благополучие крестьян ощутимо. Дома чистые и красивые; скот великолепный. Во всем видно истинное процветание»[145].
Этот прогресс был достигнут исключительно благодаря неустанным усилиям Аракчеева и нескольких его ближайших соратников. Потому что Аракчеев знал, что он проигрывает в одном важном пункте: офицеры, управлявшие поселениями, в основном оставались враждебно настроенными, работали неэффективно и во многих случаях были коррумпированы. Главный помощник графа Витта на юге присвоил четверть миллиона рублей из фондов поселения. Аракчеев уговаривал и запугивал офицеров. Он посылал им бесчисленные письма, терпеливо объясняя им их ошибки; в некоторых случаях публично нападал на них. В одном случае он строго отчитал группу офицеров в присутствии двух тысяч поселенцев и закончил свою тираду, обратившись к крестьянам и воскликнув: «Вы видите, какой у меня с ними разговор». Аракчееву приходилось следить за каждой мелочью: «Я никогда не уделяю такого внимания большим вопросам, в отличие от мелочей. Когда я нахожу ошибку, любой говорит: «Если граф вникает в мелочи и обсуждает такие ошибки, то что он должен сделать в важных случаях, которым, конечно, он уделяет гораздо большее внимание?»
В результате ухудшения здоровья и неприятностей от офицеров Аракчеев стал более раздражительным. В 1823 г. он беседовал с генералом Маевским о назначении его в штаб, и для Маевского этот случай стал тяжелым испытанием. Он прибыл в дом на Литейной, и его проводили в холл, «где я ждал полчаса, и потом в приемную, где я ждал еще час. Все это время меня трясло как в лихорадке». Он писал, что общая атмосфера там была как в тайном подземелье египетского храма. «На лицах людей можно было прочитать только страх. Никто ни о чем не спрашивал и не задавал вопросов, и все двигались по звуку колокольчика. Никто даже рта не раскрывал. Это было таинственное жилище султана, окруженного немыми слугами». Когда Маевского наконец приняли, Аракчеев перешел сразу к делу. «Вас выбрал не я, а сам император. Я уже давно не выбираю помощников, – резко заметил он. – Я знаю свое дело и не хочу краснеть за вас перед государем»[146].
Маевский работал с Аракчеевым на протяжении двенадцати месяцев во время организации нового поселения в Старой Руссе, неподалеку от других поселений Новгородской губернии. Он скоро узнал о том чувстве изолированности, которое испытывал Аракчеев, и его ревности к остальным советникам, приближенным к императору. «Разве я могу сравниться с нынешними образованными людьми, они все умнее меня, – часто говорил Аракчеев. – Они Гоги и Магоги. Но у меня есть одно преимущество перед ними. Я всей душой предан императору и, конечно, никогда его не оставлю».
Тем не менее поселения для Аракчеева становились все более обременительными. В них жили уже более миллиона мужчин, женщин и детей, и, когда Александр заявил, что необходимо создать еще одно поселение около Ярославля, Аракчеев ворчливо говорил Маевскому: «Не знаю, почему император хочет открыть новое поселение в Ярославской губернии. Почему он так торопится? Он молод и полон сил. Но я стар, и мне не хватит жизни, чтобы закончить все, что он начал. Я уже утомлен этой работой. Я взялся за поселение в Старой Руссе только потому, что это недалеко. Но я не могу взяться за Ярославль, ни за что-то другое. Я бы скорее отказался, чем справился с этим. Это разрушит плоды моих трудов последних семнадцати лет и судьбу наших поселений. Я привык лично наблюдать за всем, но как я смогу мчаться то в Ярославль, то в Херсон, чтобы следить за делами всего государства?»
