Библейские общества стали в послевоенные годы весьма популярны. Высочайшего покровительства в столице было достаточно, чтобы в провинции открылись многочисленные филиалы. Энтузиасты не только обсуждали пути и средства для распространения грамотности, чтобы поддержать широкое распространение чтения Святого Писания, но и открыто защищали возврат к изучению Библии как истинный путь к Богу. Эта деятельность вызывала серьезную тревогу у православной церкви, которая не без причины видела в новой ветви религии угрозу своей позиции. Нападки церкви на библейские общества становились все более ожесточенными. В известной речи, обращенной к Московскому библейскому обществу, митрополит Серафим заявил, что сатана повсюду сеет вольнодумие, безверие и разврат. «Чтобы еще более преуспеть в своем деле, он облекает свой адский мрак в форму идей просвещения и высокой духовности. А каковы плоды этой учености и просвещения? – громогласно заявлял Серафим. – Вольнодумие и неподчинение власти, установленной самим Господом во благо общества. Подстрекательство к бунту, мятеж, внутренний разлад, убийство, и кровь, и слезы, льющиеся рекой. Это мы можем видеть здесь, на земле. А в вечности? Там неугасимый огонь, стон и скрежет зубовный ждет рабов и последователей просвещения. Таковы плоды этого дьявольского учения и премудрости»[148].
Лидеров православия поддержали крайние националисты, такие, как Шишков и бывший помощник Сперанского Магницкий, которые решительно искореняли все западное влияние и одновременно занялись тщательной чисткой университетов, на что император, как правило, закрывал глаза. «Почему мы хотим изменить наши законы, наши обычаи и наш образ мыслей? – писал Шишков. – Откуда идут эти изменения? Они вдохновлены институтами тех стран, где превратные, возмутительные и дерзкие идеи и избыток учения под личиной свободы мыслей имеют власть и вызывают низкие страсти».
Поднималась волна протеста против библейских обществ, и Голицын, как их президент, оказывался все в большей изоляции. Аракчеев не упустил этого факта, но он знал, что нужен драматический удар, дабы поколебать доверие Александра к своему другу или, по крайней мере, убедить его, что от Голицына надо отказаться в интересах государства. В 1823 г. Аракчееву удалось заполучить оружие в виде эксцентричного монаха архимандрита Фотия.
Фотий, как позднее Распутин, был одним из тех обладающих актерским и гипнотическим даром персонажей, которых то и дело порождала православная церковь накануне приближающихся катаклизмов. После назначения учителем в Санкт-Петербургский кадетский корпус его мертвенно-бледное, истощенное лицо стало известно всему Санкт-Петербургу. Его подвиги воздержания были всем известны, и он не делал секрета ни в свете, ни где-либо еще из своей отчаянной борьбы с сексуальными демонами, которые часто навещали его в образе женщин.
Когда в старости Фотий диктовал свои мемуары, схватки с сатаной, происходившие у него в ранней юности, вернулись к нему. Так, он вспомнил, как однажды ночью он лежал на полу в доме своего отца рядом с молодой девушкой – дальней родственницей. Обоим не спалось. «Петр почувствовал, что она двигается ближе к нему. По ее дыханию он мог понять, что молодая девушка мало-помалу пододвигалась все ближе и ближе к его лицу, пока не прижалась к нему вся от головы до ног. Юноша чувствовал, что она горит страстью… плоть девушки, тихо лежавшей рядом с ним, горела огнем; она стонала так, как будто изнемогала от страсти… она молча пыталась воспламенить его»[149].
