Уже в 1817 г. Фотий начал говорить, что готовился к изгнанию врагов из церкви. В 1820 г. он объявил о непримиримой атаке на членов Библейского общества в Казанском соборе в Санкт-Петербурге, за что его изгнали из столицы, но вскоре разрешили вернуться по просьбе хорошо известной в обществе графини Анны Орловой-Чесменской, необычайно богатой наследницы, которая, по слухам, имела состояние почти в 45 миллионов рублей и в тридцать лет была еще не замужем. Известная своей способностью скакать верхом, как кавалерийский офицер, и танцевать, как балерина, она отдавала столько же энергии своим религиозным штудиям и посвящала большую часть времени молитвам и благотворительности. Ее первая встреча с Фотием была типична для них обоих. Он вошел в комнату, где она встретила его «одетая в белое, как ангел», но он отвел взгляд и сел поодаль, отвернувшись. Графиня Орлова спросила его, как ей сохранить свою душевную чистоту, на что Фотий ответил, что главное для нее – сохранять свою телесную девственность, поскольку душа и тело неразделимы. После дальнейшего разговора на ту же тему они оба отправились в спальню графини Орловой, где Фотий освятил ее постель, и они преклонили колени в молитве. Покоренная, она с тех пор считала себя его мирской благодетельницей и духовной дочерью. Однако в Санкт-Петербурге ходили слухи, что этим не ограничилось. Рассказывали историю о хорошенькой актрисе одного из санкт-петербургских театров, которая попросила Фотия изгнать из нее злых духов. Он так страстно взялся за дело, что оказался в ситуации большого искушения, и графиня Орлова, которая была вне себя от отчаяния, предложила девушке половину своего состояния, чтобы та оставила его в покое. У Фотия был богатый репертуар актерских приемов. Когда Магницкий впервые увидел его в доме Орловой, Фотий встретил его с двумя восковыми свечами и, не говоря ни слова, повел к креслу. Несколько минут оба сидели в молчании. Потом Фотий вдруг схватил колокольчик и стал неистово звонить.
После объединения Фотия и Магницкого, который хотел унаследовать обязанности Голицына, и перемещения митрополита Серафима из Москвы в Санкт-Петербург в 1822 г. начала оформляться оппозиция Голицыну. Постепенно все, кто был заинтересован в опале Голицына, начали регулярно собираться в доме графини Орловой. Серафим, Магницкий и Фотий часто устраивали тайные совещания, хотя Аракчеев довольствовался лишь тем, что наблюдал за развитием событий. Голицын ничего не подозревал. На самом деле Фотий так потряс Аракчеева, что в июле 1822 г. он устроил ему приватную беседу с императором, в ходе которой монах начал яростно нападать на библейские общества. Однако это было безрезультатно, и через несколько месяцев Серафим сделал следующий шаг, спровоцировав сильную ссору с Голицыным в Синоде, закончившуюся тем, что князь схватил шляпу и в гневе вышел.
На срочно собравшемся военном совете, в котором участвовал Аракчеев, решили, что Серафиму пора потребовать от императора, чтобы тот прогнал Голицына. Однако это поручение не слишком обрадовало святого отца, и его пришлось уговаривать. Дважды он садился в экипаж и дважды выходил из него, прежде чем его удалось уговорить поехать в Зимний дворец; при этом за ним ехал Магницкий, следивший, чтобы тот благополучно добрался туда. В присутствии императора к Серафиму вернулась храбрость. Он положил свою рясу к ногам Александра и заявил, что не возьмет ее назад, пока Голицын не будет изгнан. Вооружившись гранками труда, написанного немецким пастором Госснером, украденными Магницким перед самой публикацией, Серафим подкрепил свою правоту тем аргументом, что в роли главного цензора Голицын позволял распространять атеистические идеи. Смущенный Александр попросил время, чтобы ознакомиться с работой Госснера, выбрав тактику выжидания.
Заговорщики, планы которых на этот раз не осуществились, разделились, и Фотий удалился в Юрьевский монастырь под Новгородом, настоятелем которого он был. Он продолжал писать послания императору, и Аракчеев делал так, чтобы они шли по назначению. «Бог показал мне путь спасения и сказал, что Аракчеев может за все поручиться и что он прав, – гласило одно из его посланий. – Это было показано мне во время видения». В другой раз Фотий заявлял: «Знай, великий царь, что Господь всегда мне все показывал и будет показывать впредь. Беда не случится, если вы прислушаетесь к Господу, который говорит с вами через меня»[150].
