Конечно, Аракчеев знал о своей непопулярности. Как всегда, он отвечал презрением обществу, которое ненавидело и боялось его. Он никогда не говорил по-французски – на языке двора и аристократии, и одного только этого было достаточно, чтобы пренебрегать им. Кроме того, ходило множество рассказов о его вызывающем поведении в обществе. В одном случае он пришел в дом своего друга генерала Апрелева, чтобы поиграть в бостон – свою любимую карточную игру. Князь Лопухин, президент Государственного совета, обычно был его партнером, но в этот раз он прислал записку, сообщая, что нездоров и не сможет приехать. «Какая чепуха! – воскликнул Аракчеев. – Старик просто ленится. Пошлите за ним». Вскоре Лопухин приехал и сел за карточный стол. Но едва он взял карты в руки, как Аракчеев обратился к одному из гостей: «Не поиграете ли вместо меня? Мне сегодня что-то не хочется». И гордо вышел.
Так же он вел себя и в государственных делах. Сенатор Фишер вспоминал, как он видел Аракчеева в июле 1824 г., на вечере на террасе петергофского дворца. Элегантная толпа наблюдала за фейерверком, даваемым в честь вдовствующей императрицы Марии Федоровны. «Вся терраса была полна людей, и единственное свободное место было на балюстраде рядом с высоким стариком, одетым в помятую офицерскую фуражку и потертую военную шинель. Моя сестра мадам Вильерс была привлекательна. Генерал-адъютант в полном обмундировании, которого я не заметил за этим потрепанным стариком, взял меня за руку и остановил, сказав: «Не здесь». Но старик, взглянув на семнадцатилетнюю красавицу, сказал: «Оставьте их», и нас оставили наедине. Потом я заметил, что за человеком, одетым только в офицерскую фуражку и шинель, которого я видел в парке в тот вечер, стоял не один генерал, а три. Озадаченный, я посмотрел на этого человека более внимательно. У него было грубое, неприятное солдатское лицо с изогнутыми губами и сутулая спина. Он начал шутить гнусавым голосом. Не помню, что он говорил, но я шепнул сестре: «Идем» – и увел ее от этой привилегированной компании. Человек повернулся ко мне с циничной усмешкой, а генералы пристально посмотрели на меня с изумлением и замешательством. Это был Аракчеев, вице-император, если не более того. Император тоже был в парке в мундире при эполетах, и вся его свита была в придворных костюмах, в то время как Аракчеев был одет как денщик, вышедший из бани»[155].
В 1824 г. Аракчеев осуществил многие из своих замыслов, но этот год также принес ему горькое разочарование в карьере его сына. Шумский к этому времени стал для него источником постоянного беспокойства. Аракчеев сделал для него все, что мог; в 1822 г. молодого офицера назначили адъютантом императора, и Аракчеев часто брал его с собой, когда он должен был читать Александру бумаги, под предлогом, что он слишком близорук, чтобы читать их сам. Но Шумский продолжал сильно пить, и, когда Аракчеев присылал за ним, чтобы он тотчас же ехал к императору, его коллегам-офицерам приходилось выливать ему на голову несколько ведер холодной воды, чтобы протрезвить его. Тем не менее Аракчеев продолжал свою линию. Он привлекал Шумского к своей работе в поселениях, и, когда в марте 1824 г. было открыто поселение в Старой Руссе, Аракчеев писал императору: «Я посылаю вам мой рапорт, государь, с моим подопечным лейтенантом Шумским из конногвардейской артиллерии. Он лично присутствовал в каждом месте, где был прочитан указ. Он мне как сын, если Богу угодно, и я надеюсь, что он будет верным слугой императора»[156].
Однако всего через три месяца Шумский публично опозорился. В июле Александр посетил Грузино и затем приступил вместе с Аракчеевым к осмотру новгородской колонии, который к тому времени стал ежегодным. Шумский, посланный вперед, был уже навеселе, когда царский кортеж прибыл на смотр полка графа Аракчеева. Когда император на площади принимал рапорт у командира полка, Шумскому вдруг показалось, что он тоже должен отдать рапорт императору. Он направил лошадь вперед, но не успел сделать и десяти шагов, как тяжело плюхнулся на землю, сломав саблю и сильно повредив левый глаз. Император воскликнул с недовольством и возмущением: «Шумский, я тридцать лет верхом и ни разу не падал с лошади». На следующий день Аракчеев сказал Александру: «У меня есть жалоба. Ваш адъютант валяет дурака». – «Делайте с ним что хотите, граф», – ответил император в дурном настроении, и Аракчеев с позором отослал Шумского обратно в Грузино.
