Вдали уже показались башни Грузина, когда мчащийся экипаж Аракчеева встретил одного из людей из поместья, капитана Кафку. Аракчеев приказал остановиться и крикнул: «Что Настасья Федоровна?» Не догадываясь, что он еще не знает всей правды, Кафка ответил: «Ее нельзя было спасти, ваша светлость. Ее голова держалась только на коже». Аракчеев застыл, потом с жутким криком выскочил из экипажа. Ударяя себя в грудь, он дико закричал: «Вы убили ее, так убейте же и меня, убейте, убейте меня скорее!» Его спутники увидели, как человек, державший в страхе всю Россию, внезапно превратился в жалкое существо, и не знали, что делать. Наконец они с трудом усадили его в экипаж и поспешили к дому. По прибытии Аракчеев бросился в комнату Настасьи, где с рыданиями упал на ее тело.
Фон Фрикен немедленно арестовал всех слуг. Аракчеев продолжал неподвижно лежать в залитой кровью комнате Настасьи, пока Даллер готовил тело к погребению с помощью двух слуг, в том числе и виновного Антонова, который, несомненно, решил держаться вызывающе, рассчитывая, что сестра сдержит обещание и возьмет на себя вину. Между тем Фотий, вызванный Шумским, спешил из Юрьева монастыря, чтобы утешить Аракчеева и руководить похоронами. Священник Грузина уже сделал запрос церковным властям Новгорода, можно ли, учитывая обстоятельства жизни и смерти Настасьи, похоронить ее в церкви. По прибытии Фотий сказал Аракчееву, что этому нет препятствий, но Аракчеев, разгневанный, что такой вопрос мог возникнуть, вскочил и воскликнул: «Если для этого священника не найдется камеры в Сибири, то нет для него больше места на земле!»[161]
Аракчеев продолжал демонстрировать весьма экстравагантные проявления скорби. Он отказывался есть и бриться и носил на шее носовой платок, смоченный кровью Настасьи. Когда ее гроб опустили в могилу рядом с той, которую он несколько лет назад приготовил для себя, он побежал вперед и наклонился над могилой с криком: «Убейте меня, злодеи! Вы лишили меня единственного друга. Теперь я потерял все». На следующий день он написал письмо императору: «Горе, которое поглотило меня, потеря верной подруги, которая жила в моем доме двадцать пять лет, так подорвало мое здоровье и рассудок, что я хочу только умереть, и я не в состоянии заниматься государственными делами. Прощайте, государь, не забывайте вашего бывшего слугу. Мою подругу ночью зарезали слуги, и я не знаю, где преклонить свою сиротскую голову, но я уеду отсюда прочь». В то же время он совершил противозаконный шаг, передав свои военные обязанности члену своего штаба в поселениях, а свои гражданские обязанности – государственному секретарю Муравьеву.
Александр был на юге в Таганроге – маленьком городке на Азовском море, куда поехал вместе со своей женой, ухудшившееся здоровье которой требовало проводить осенние и зимние месяцы в теплом климате. Генерал Дибич поспешил к нему с известиями о трагедии. Александр немедленно решил, что убийство Настасьи было совершено не из ненависти к ней, а как часть какого-то заговора, чтобы сместить Аракчеева с поста. Узнав, что Аракчеев сам передал командование поселениями, император был недоволен. Однако Дибич позднее докладывал: «Он сказал мне, что простил Аракчеева, принимая в расчет его болезнь. Конечно, никто больше не может совершить незаконный шаг без порицания, но этот человек – исключение из общего правила».
На самом деле Александра глубоко расстроило несчастье Аракчеева. Он поручил Клейнмихелю, который, как он знал, был эффективным деятелем и в то же время близким другом Аракчеева, расследовать это дело на месте и написал Аракчееву письмо 22 сентября, в котором сочетались проповедь и беспокойство: «Я всем сердцем сочувствую тому, что вы сейчас переживаете. Но, друг мой, уныние – это грех против Бога. Предайтесь Его святой воле. Он – единственная отрада, единственное утешение, которое я могу предложить вам в вашем горе. Я убежден, что иного утешения нет.
Я искренне разделяю вашу скорбь, хотя никогда не знал особу, о которой вы скорбите. Но она была вашим верным и старым другом, и этого достаточно, чтобы ее потеря была для вас горем. Страшно думать о том, как она встретила свою кончину. Я хорошо могу представить себе все, через что вы прошли. Даже мое здоровье было потрясено этим. Но я еще раз повторю, еще более убеждая вас: уныние – это грех, и большой грех. Подчинение воле Всемогущего – наш общий долг, и чем сильнее наша скорбь, тем ниже мы должны склонить свои головы перед Его святой волей. Покоритесь, и сам Бог поддержит вас и даст вам силы.
