Клейнмихель не смог найти улик, подтверждающих теорию Александра о заговоре, организованном извне, но иногда он поддерживал эту дичайшую гипотезу. «Есть еще новые обстоятельства, – в отчаянии писал он императору. – По небрежности надзирателя новгородской тюрьмы помещица из Тихвина мадам Полозова была допущена на свидание к преступницам. Сама дама не представляет интереса, за исключением того, что у нее лишь двое крепостных; примечательно, что она живет недалеко от графини Аракчеевой и часто ее навещает. Она навещала преступниц дважды; она говорила, чтобы они молились Богу, и обещала ходатайствовать за них, и одна из женщин поцеловала ей руку, видимо не без доброй причины. Также ходят слухи, что графиня Аракчеева послала преступникам деньги, но неизвестно, получили ли они их».
Между тем Фотий внес свою лепту в то, чтобы мутить воду в своих интересах. «Архимандрит Фотий заметил мне, что убийство в Грузине произошло в годовщину дня, когда в 1824 г. был разоблачен действовавший по наущения дьявола Госснер», – писал императору Клейнмихель. Через несколько дней эта тема прозвучала в несколько ином варианте: «Вчера вечером я получил письмо от архимандрита Фотия, в котором он пишет, что князь Голицын делает в почтовом министерстве, и даже говорит, что точно знает, что Голицын – ваш злейший враг».
Тем не менее Клейнмихель был вынужден поторопиться с завершением дела, и в спешке он убедил Жеребцова, губернатора Новгорода, позволить разделить обвиняемых на группы по шесть человек, чтобы обойти закон, по которому, если приговор выносился более чем девяти человекам, требовалось согласие Сената и Государственного совета. Это было нарушением основного принципа российского права. Дух мщения витал в воздухе, и новгородский суд действовал без колебаний. Двадцать четыре слуги, обвиняемые в преступлении, были отобраны произвольным образом (в некоторых случаях по той простой причине, что Аракчеев уже дал понять губернатору о своем намерении больше не держать их на службе) и приговорены к кнуту. Мужа Дарьи Константиновой приговорили к девяноста ударам кнутом и ссылке в Сибирь, хотя он всего лишь позволил говорить в своем присутствии об убийстве Настасьи и не донес об этом. Когда два судебных чиновника указали, что одна из женщин, приговоренных к кнуту, беременна, их тоже арестовали за недопустимые действия в ее интересах. Самые суровые приговоры получили Антонов, приговоренный к ста семидесяти пяти ударам кнутом, и Прасковья – к ста двадцати пяти ударам.
Заключенных перевезли из Новгорода в Грузино для исполнения приговоров. Для поддержания порядка из новгородского поселения вызвали роту лейтенанта Гриббе. «Выбрали большое поле недалеко от церкви, и в девять часов утра построение было завершено, – пишет Гриббе. – За солдатами стояли крестьяне со своими женами и детьми, которых привели из военного поселения, – всего около четырех тысяч. В центре стояли столбы, и рядом с ними разожгли костры, так как была холодная погода. Палачи прохаживались неподалеку, подкрепляясь водкой из большой бутылки: устроители экзекуции, вероятно, полагали, что это необходимо, чтобы освободить сердца палачей от проблеска гуманности и жалости к жертвам.
Но давайте, мой читатель, приподнимем завесу над тем, что происходит на этом мирном поле. Я был невольным свидетелем экзекуции, и, когда вспоминаю эту трагедию, до сих пор слышу резкий свист кнута, ужасные стоны и крики истязаемых и глухой, сдавленный вздох, испущенный многотысячной толпой, назиданием которой должно было служить это действо».[163] Неудивительно, что Антонов и Прасковья умерли на месте.
Когда об этой истории стало известно, даже суровые обычно власти и помещики, не чуждавшиеся жестокости, были потрясены жестокостью приговоров и безжалостностью их исполнения. Закон, принятый в 1807 г., гласил, что несовершеннолетние, замешанные в убийстве, могут быть приговорены не более чем к тридцати ударам кнутом, а Антонову, его сестре и двум служанкам, которые получили по семьдесят ударов, еще не исполнилось восемнадцати. В начале следующего года Сенат начал расследование этого случая. Жеребцов был сурово осужден за нарушение закона, допрошен вместе с чиновниками новгородского суда и приговорен к лишению чинов и ссылке в Сибирь. В итоге он не был сослан, но никогда более не занимал государственных должностей.
