Вы пишете, что хотите покинуть Грузино, но не знаете, куда идти. Приезжайте сюда, у вас нет друга, который любит вас сильнее. Это уединенное место. Вы можете оставаться здесь сколько пожелаете. Беседы с другом, который разделяет ваше горе, как-то смягчат его. Но я умоляю вас: ради всего святого, помните о вашей стране и о том, как важна – я бы сказал, особенно важна – для нее ваша служба, и о том, что государство и я неотделимы друг от друга. Вы мне жизненно необходимы. Но я далек от того, чтобы призывать вас продолжать работу в этот первый период горя. Дайте себе время, необходимое, чтобы собрать духовные и телесные силы, но помните о том, как много вам надо совершить и что вам доверено. Я истово молю Бога даровать вам силу духа и здоровье, так же как и решение покориться воле Его святой».
В то же время Александр написал Фотию, единственному человеку, который, как он чувствовал, мог принести Аракчееву какое-то утешение: «До меня дошли вести о глубоком унынии, в которое впал граф Алексей Андреевич в результате своего несчастья. Зная величайшее уважение, которое питает он к вашим духовным качествам, я уверен, что с Божьей помощью вы сумеете наставить его. Дайте ему силы, и вы окажете великую услугу государству и мне, так как служба графа Аракчеева драгоценна для его страны. Христианин должен со смирением принимать удары, которые получает от руки Бога»[162].
Аракчеев написал ответ, в котором благодарил императора за утешение, но не принял приглашение в Таганрог, сославшись на слабое здоровье: «Сердцебиения, постоянная лихорадка, три недели не дававшая мне отдыха, уныние и отчаяние сделали меня настолько слабым, что я полностью потерял память и иногда не помню, что говорил и делал в течение нескольких часов… Если бы вы видели меня в моем нынешнем состоянии, вы не узнали бы вашего покорного слугу. Так и большинство людей в этом мире; во власти Бога изменить их состояние в любой момент». Однако он нашел в себе силы, чтобы продиктовать Шумскому описание убийства, собранное воедино из предварительного следствия. Затем он послал его Александру.
В этом отчете он утешал себя лирическими воспоминаниями о своей прежней жизни с Настасьей. «Двадцать два года она спала на полу у порога моей спальни, но в последние пять лет я попросил ее спать на складной кровати, – вспоминал он. – Если мне становилось дурно, и я вздыхал, даже во сне, она тут же оказывалась у моего изголовья. Если я не просыпался, она возвращалась в постель, но, если просыпался, она смотрела на меня и спрашивала, не позвать ли Даллера, не хочу ли я пить и т. п. За двадцать семь лет я так и не уговорил ее сидеть в моем присутствии; как только я входил в комнату, она вставала и на мой вопрос, почему не садится, отвечала: «Батюшка, я хочу, чтобы все видели, что я ваша покорная слуга, и ничто более». Она сидела со мной, только после того как сын был произведен в офицеры и мы обедали по-семейному без гостей. Все время, пока она была со мной, она никогда не просила никаких милостей, за исключением тех случаев, когда она слышала, что бедного сироту не принимают в корпус. Тогда она говорила об этом мне, и я всегда подавал прошение его высочеству царевичу. Я полагаю, больше трехсот человек было зачислено в корпус таким образом. Она была так чувствительна, что, лишь я бросал еле заметный недовольный взгляд в ее сторону, она разражалась слезами и не переставала рыдать, пока я не объяснял ей причину своего недовольства. Она заботилась обо всем имении, и я мог заниматься государственными делами, не думая даже о собственном платье. Именно это позволяло мне работать так быстро, что многие люди удивлялись. Я был ей обязан этим до ее кончины».
В то время как Аракчеев предавался этим воспоминаниям, расследование Клейнмихеля продолжалось. Антонов был быстро разоблачен как главный виновник, но так много людей слышали, что другие собирались убить Настасью, и спешили донести о них, чтобы оправдать себя, что Клейнмихель начал думать, что все дворовые были вовлечены в заговор. «Каждый день приносит новые загадки, потому что каждый день расследование проливает свет на новых сообщников, которых отправляют на суд в Новгород, – писал он Александру. – В результате число слуг, которые работают в доме, постоянно уменьшается, и суд обязан проверить всех, кто был тайно или явно связан с преступлением… Тридцать четыре преступника сейчас находятся в Новгороде».
