Это смятение, через месяц переросшее в кровопролитие, было прямым результатом патологической скрытности Александра во всем, что касалось государственных дел. Так как у Александра не было сына, по закону престолонаследником становился первый брат императора Константин, но он 1823 г. объявил об отказе от престолонаследия. Грубый чувственный человек, он не унаследовал ничего от жестокости Павла, но, по крайней мере, понимал, что не подходит для роли императора; когда он развелся с супругой, княгиней Сакс-Кобургской, и женился на любовнице-польке, они с Александром обменялись письмами, из которых следовало, что трон должен будет перейти к Николаю, следующему брату. Манифест, о котором знали только Филарет, Александр и Голицын, был опечатан и хранился в кафедральном соборе в Москве Сенатом, Государственным советом и Синодом, по-прежнему не подозревавшими о содержимом доверенного им пакета.
Николай и другие члены императорской фамилии, вероятно, знали о содержании этих документов, однако, когда известие о смерти Александра 27 ноября дошло до Санкт-Петербурга, Николай запаниковал. Он был поборником железной дисциплины и знал о своей непопулярности в армии, особенно в гвардейских полках, которые сыграли решающую роль в судьбе его бабушки Екатерины Великой и впоследствии возвели на престол его брата. Тем более обстановка в столице была напряженной. Великий князь немедленно дал присягу своему брату Константину и приказал, чтобы присягу дала вся Россия. Однако Константин, который в Варшаве занимал должность командующего польской армией, остался непреклонен. Он написал Николаю, что его позиция достаточно ясна и, вне сомнения, он является престолонаследником. Документы, которые прибыли в Варшаву и были адресованы «Его Императорскому Величеству», вернулись назад нераспечатанными.
Между тем генерал Дибич ознакомился с бумагами Александра в Таганроге и был серьезно встревожен очевидной опасностью антиправительственного заговора, упоминания о котором он обнаружил. 4 декабря он послал Николаю полный отчет, закончив свое донесение предложением немедленно арестовать Пестеля и Вадовского – руководителей южного заговора. Он сделал это 13 декабря, таким образом обезглавив Южное общество.
События в Санкт-Петербурге шли к кульминации. Николай наконец согласился взойти на престол, хотя не сомневался, что, сделав это, он с большой долей вероятности ускорит неминуемый кризис. Он обратился за советом к тем, кто занимал ключевые позиции в государстве и был близок к последнему императору: Милорадовичу, генерал-губернатору города; Бенкендорфу, начальнику полиции; Голицыну и Аракчееву, потому что Аракчеев наконец очнулся от летаргического сна и, к всеобщему удивлению, снова приступил к своим обязанностям. 30 ноября он кратко проинформировал Николая, что, оправившись от болезни, взял на себя командование войсками военных поселений. Затем он приехал в Санкт-Петербург, где закрылся в своем доме и отказывался кого-либо принимать. Его возвращение вызвало язвительные комментарии. Графиня Нессельроде выразила общее мнение, когда писала брату: «Представьте наше изумление. Вместо того чтобы настаивать на своем плане оставить службу, он издал приказ, в котором заявляет, что уже почти излечился и с сего момента приступает к исполнению своих обязанностей. Он прибыл сюда сегодня вечером, но, говорят, забаррикадировался в своем доме и никого не принимает. Когда император был жив, он причинил ему боль, отказавшись от поселений, которые уже не представляли для него интереса; он отказал в ответ на все письма, в которых император умолял его снова заняться ими, но весть о смерти императора, которая стала для нас смертельным ударом, снова вернула его к жизни!»[168] Полковник Шениг в своем дневнике описывал события более коротко: «Смерть этой девицы отвратила Аракчеева от государственных дел, а смерть Александра побудила его к ним вернуться!»[169]
Аракчеев ответил на вызов Николая, но писал: «Я прошу вас оставить меня в одиночестве, потому что я не выношу людей». В любом случае, он не мог ничего добавить к тому, что Николай уже знал о заговоре. Через несколько дней великий князь наконец собрался с духом и объявил себя наследником. Церемония принесения присяги должна была произойти в Сенате и санкт-петербургском гарнизоне 14 декабря. «Завтра утром я стану императором или умру», – писал он Дибичу 13 декабря.
