Несмотря на все увещевания, после смерти матери Шумский вел себя все хуже и хуже. Отсутствие Настасьи сломило остатки его самоконтроля, и теперь он почти постоянно был пьян. По иронии судьбы, он предался пороку, который Аракчеев ненавидел больше, чем все другие, но его отец по-прежнему был привязан к своему мальчику, несмотря на все разочарования, которые тот доставлял. «Он хороший и неглупый малый, но в крестьянской избе всегда пахнет дымом», – заметил как-то Аракчеев в разговоре со знакомым.
Аракчеев собирался взять Шумского с собой за границу, но молодой человек отказался ехать. Аракчеев был очень расстроен и жаловался на непослушание Шумского своему другу генералу Букмейеру, который проявлял большой интерес к судьбе Шумского с тех пор, как добыл ему титул дворянина. «Мой Шумский снова напился до бесчувствия, совсем отбился от рук. Клейнмихель и все остальные видят, на что это похоже, и это невыносимо для меня! Бог знает, какой это груз для моей души. И это еще не все. На другой день я начал делать ему замечания, когда мы вдвоем ехали в моем экипаже со службы в Юрьевом монастыре. В ответ он сказал, что не любит меня, не хочет со мной оставаться и не сделал бы этого даже за миллионы рублей. Я промолчал. Через три дня я нашел на своем столе письмо, написанное его рукой, в котором он говорил, что он наконец решил собраться и покинуть меня и что он скорее жил бы в Сибири, чем со мной. Дорогой друг, я уверен, что вы можете представить, каково мне было такое слышать».
По мере приближения дня отъезда Аракчеева его отношения с Шумским становились все более напряженными. Он продолжал писать Букмейеру о поведении Шумского: «Семь дней жил отдельно, приходя только за едой, и он продолжает просить, чтобы я отпустил его, потому что он не хочет жить со мной. Он все еще спит в моей комнате, но никогда не входит, пока я не лягу спать, и он не только отказывается желать мне доброй ночи, но и не смотрит в моем направлении. Прошлой ночью я был измучен и не мог заснуть, лежал, стонал и вздыхал. Он слышал это и не вошел взглянуть на меня и даже не позвал ко мне доктора Миллера. Он отвернулся и укутался в одеяло. Дорогой друг, как такое можно вынести? Я поставил его на ноги, ввел его в общество и думаю и забочусь о нем каждый час моей жизни»[175].
Деградация Шумского ускорилась после отъезда Аракчеева в Карлсбад. В октябре последний акт этой буффонады истощил терпение его начальства. Во время учений под Санкт-Петербургом генерал сделал ему выговор за то, что он неправильно надел шляпу. Он дерзко ответил, в результате генерал назвал его «незаконнорожденным» – это слово должно было ранить его более, чем кого-либо другого. Через несколько дней, придя на балет, Шумский увидел, что его обидчик сидит как раз перед ним. В первом же антракте он пошел в буфет, купил там дыню, разрезал ее пополам и вынул мякоть. Взяв половину с собой, он вернулся на свое место и, сразу же после того как поднялся занавес, вскочил, нахлобучил импровизированный шлем на лысую голову генерала и крикнул: «Старичок, вот тебе паричок!» Кара последовала немедленно. Шумского тут же арестовали, на следующий день лишили звания и отправили в Кавказский гарнизон[176].
Аракчеев вернулся из Карлсбада и узнал от Дибича, что военные поселения отданы под командование князя Шаховского и прикреплены к императорскому Генеральному штабу. Эти новости его не удивили, но сам момент, когда дверь в общественную жизнь закрывалась перед ним, был очень мучительным. «Так что вашим командиром будет князь Шаховской. Вот что значит преклонный возраст, мой дорогой, – говорил он, прощаясь с генералом Маевским. – Это молодые люди, они, конечно, лучше воспитаны и лучше образованны, чем я, могут войти в курс дела за считаные часы. Тебе придется очень быстро войти в курс дела, ведь необычайно интеллигентный князь Шаховской, который схватывает все так быстро, хочет действовать немедленно. Я так устал, и все меня так беспокоит, что я не думаю, что еще смогу работать».
Однако, прежде чем он смог начать мирное деревенское существование в своем любимом Грузине, над его головой пронеслась еще одна буря. В конце января 1827 г. он получил весьма огорчившее его письмо от генерала Дибича: «До сведения его императорского величества дошло, что в Санкт-Петербурге были изданы книги, в которые вошли письма и записки, якобы написанные последним императором вашей светлости. Его величество полагает, что они были опубликованы без ведома вашей светлости кем-то, кто желал вам зла, так как он уверен, что вы понимаете, как неприятно, что личные письма, написанные вам последним императором в знак особого доверия к вам, будут опубликованы. Поэтому его величество желает знать, не известен ли вам источник этих писем и записок и человек, который их опубликовал. Если вы этого не знаете, то его величество полагает, что лучший способ избежать пересудов в обществе – это выступить вашей светлости с публичным заявлением, что эти письма и записки – фальшивка, не заслуживающая доверия».
