Поначалу он продолжал проявлять живой интерес к государственным делам, но через несколько месяцев стал скучать и беспокоиться. Он мучился из-за того, что о нем так быстро забыли, и утешался лишь истинным культом памяти Александра. Он превратил комнату на первом этаже, где обычно спал Александр, в музей, хранил там сувениры и подарки, полученные от императора. Там был ящик, где хранились более восьмисот конвертов, которые император адресовал лично в руки Аракчеева, рубашка, которую великий князь Александр дал ему в их первый вечер в Зимнем дворце, и серебряный постамент с датами визитов Александра в Грузино, выгравированными на одной стороне, и последней фразой императора, написанной к нему, – на другой, и с проклятиями в адрес того, кто когда-нибудь переплавит постамент, – на третьей. У него были необычные бронзовые часы, специально сделанные для него в Париже, непомерной стоимости (26 тысяч рублей), с двумя дверцами, которые открывались каждое утро в десять минут одиннадцатого, точное время смерти Александра, и показывали миниатюрный портрет императора, в то время как звучала траурная мелодия[178]. Павел тоже не был забыт. Летом его обеденный стол выносили в сад к бюсту Павла, и перед императором ставили дополнительный прибор; в конце еды наливали две чашки кофе, и Аракчеев выливал кафе из одной к подножию бюста, перед тем как выпить кофе из собственной[179].
Аракчеев продолжал с некоторым беспокойством следить за судьбой Шумского. Скучая от гарнизонной жизни, Шумский ушел добровольцем в действующую армию на войну против турок и был награжден за храбрость. Аракчеев, как всегда, беспокоясь о нем, писал его командиру и просил сообщить о новостях. «Если это возможно и не против правил, я хотел бы знать, как дела у господина Шумского, и особенно – не ранен ли он. Не могли бы вы мне это сообщить? Если я прошу слишком о многом или о том, о чем не полагается знать, я прошу вашу светлость уничтожить это письмо и простить меня за него»[180].
Шумский не был ранен, но, так как военные действия окончились, очень быстро испортил хорошее впечатление, которое производила его храбрость, тем, что вновь начал пить; в 1830 г. его наконец выслали из армии. Несмотря на все дерзости, сказанные им Аракчееву, он вернулся в Грузино. Отец решил дать ему еще один шанс и выхлопотал для него небольшую гражданскую должность в экономическом департаменте губернатора Новгорода. Но очередной скандал не заставил себя ждать. Однажды он явился в департамент таким пьяным, что вице-губернатор Зотов сделал ему строгое предупреждение. Пока Зотов красноречиво объявлял ему горькую правду, Шумский внезапно схватил тяжелую чернильницу и запустил в него; она не попала в цель, но ударилась о стену и забрызгала остальных чиновников, которые находились в комнате.
Для Аракчеева это стало последним ударом, и он сказал Шумскому, что не хочет больше иметь с ним дела. Но, оказавшись перед необходимостью самому заботиться о себе, Шумский не смог с этим справиться. Он отправился к своему старому покровителю Букмейеру и попытался убедить генерала в своем искреннем раскаянии. Букмей-ер позволил себя убедить и написал Аракчееву. Шумский «придет к вам, чтобы сказать, как искренне он сожалеет о том, как дурно и невежественно он вел себя с вами, – писал он. – Пути Господни неисповедимы, и в этом мире нет ничего невозможного. Вполне вероятно, что в ответ на всю вашу заботу о нем с самого детства он позаботится о вас, когда вы достигли преклонных лет, ибо может случиться такое, что самые безнравственные и безнадежные люди обращаются в праведников»[181]. Аракчеев отнесся к этому скептически. Он с иронией говорил, что если Шумский действительно хочет пойти по верному пути, то нет лучшего места, чтобы его научить, чем монастырь. Его старого друга Фотия спросили, не возьмет ли он Шумского в Юрьев монастырь, чтобы помочь его нравственному перерождению. Фотий с некоторым удивлением согласился, и Шумский поселился в монастыре, получая маленькое жалованье от Аракчеева, чтобы оплачивать свои расходы. Там он продолжал жить и после смерти отца, когда начал переходить из одного монастыря в другой, пропивая годовое жалованье, которое император продолжал платить ему в память об Аракчееве. В конце концов он умер в возрасте около сорока восьми лет в госпитале в Архангельске. «Все в нем погибло, выжженное русским пороком, называемым пьянством, погубившим многих других одаренных людей», – подытожил лейтенант Гриббе[182], который когда-то был другом Шумского.
