Ситуация была щекотливой, потому что Аракчеев действительно напечатал в типографиях военных поселений два собрания писем Александра к нему – корреспонденции, которой он необычайно гордился. Эти издания были частными, ограничивались примерно тридцатью копиями каждого собрания и предназначались только для некоторых близких друзей, но этот поступок был незаконным, потому что все публикации подлежали цензуре. Аракчеев был уверен, что Александр простил бы его и, возможно, втайне даже одобрил бы, но Николай болезненно воспринимал все, что касалось личной переписки его семьи; и когда он унаследовал престол, то первым делом уничтожил всю переписку брата, которая попала в его руки. Удивленный и встревоженный, Аракчеев едва не потерял голову, как и много лет назад, когда ввел в заблуждение Павла, пытаясь спасти брата от позора; сейчас он нашел спасение в утверждении, которое было, мягко говоря, неискренним. Он написал напрямую Николаю: «Если эти вести дошли бы до меня случайно, я бы им не поверил. Было бы стыдно мне, шестидесятилетнему человеку, не понимать, что эти рукописные письма, написанные мне предыдущим императором, драгоценны и что публикация их для всеобщего ознакомления была бы не только неприятна, но опасна и непростительна».
Николай был изумлен этим ответом, так как имел копию одной из этих книг, подписанную Аракчеевым. Он послал генерала Чернышева, когда-то поддерживавшего дружеские отношения с Аракчеевым, в Грузино, чтобы отчитать Аракчеева и изъять печатные экземпляры, находившиеся у него. «Поверишь ли, – писал впоследствии Николай Константину, – Чернышев привез восемнадцать копий и заверения Аракчеева, что он был не прав, но что его спросили только о том, не знает ли он чего-либо о подобных книгах, которые ходили бы среди публики, и он не думал, что лгал, когда сказал, что ничего об этом не слышал. Он начал плакать, утверждая, что напечатал их с ведома императора и что император часто спрашивал его, как продвигается издание»[177]. Николай уничтожил все экземпляры, кроме двух. Один хранил в библиотеке, другой послал Константину. Однако постоянно ходили слухи, что Аракчеев сохранил последние копии и спрятал их в Грузине. «Двенадцать копий были спрятаны под каждой из колонн величественной башни в Грузине, чтобы этот труд мог бы остаться потомству», – писал Николай Константину.
Враги Аракчеева не скрывали радости по поводу его позора. Даже Чернышев, его бывший сослуживец, признал, что его «сердце перевернулось от мысли, что человек, который так много получил от нашего ангельского благодетеля, мог показать себя таким низким и коварным», а граф Бенкендорф, генерал-адъютант императора, писал Дибичу: «Он упал под тяжестью собственных поступков и Провидения, которое начало его наказывать в день предательского убийства его господина, не требуя помощи никого из людей или силы императора, чтобы сделать его более несчастным, чем был Меншиков во время ссылки на север Сибири».
Теперь Аракчеев уединился в Грузине и даже в Новгороде бывал редко. В годы своей влиятельности, когда Грузино наводняли толпы гостей, он любил называть свое поместье монастырем; ему нравилось, когда его называли «отшельником из Грузина». Сейчас, когда поток гостей так внезапно иссяк, это прозвище стало куда больше соответствовать реальности. Лишь маленький круг друзей, в который входили Букмейеры, Апрелевы, Гурьевы, Ильины, все еще регулярно навещали его. Они отмечали, что он стал мягче, хотя по-прежнему не воспринимал юмора. Но после смерти Настасьи он никогда не верил своим домочадцам, и гости замечали, что теперь он перед едой всегда давал кусочек из своей тарелки маленькой собачке, сидевшей у его ног.
