Впереди показалась группа невысоких холмов, вдруг, откуда не возьмись, объехав балку, навстречу выехала ещё одна повозка, за ней спешили с десяток воинов с луками и копьями в руках. Равн притормозил конский разбег, дожидаясь Страшилу. Ястреб, досадливо крякнув, вложил дротик в крепления на боковой стенке и вновь взялся за лук, посылая вдогонку стрелы. Уже далековато, видно было, как пригнулся возница, в повозку стрелы влетели, а задел ли кого не понятно.
Второй колесничный боец, судя по чернеющей бороде, был явно постарше, опытнее и лучше вооружен — начищенной бронзой блеснул шлем. Держал в руке лук, но не суетился, не спешил пускать стрелы на авось.
Сзади приближался грохот копыт, Гхор его наконец нагнал. Разъехавшись по сторонам стали рассматривать строй степняков, насчитали одиннадцать человек. Еще двое появились на балке. Первая колесница достигла ватаги, парню помогли из неё выбраться. Из строя вышел высокий воин и выстрелил из длинного лука в сторону повозки Ястреба, едва не угодив в лошадь.
«Вот сука!» — возмутился пати ворангов, пуская стрелу в ответ, у ратэштаров было не принято стрелять в колесничных коней. «Ходу, Равн, ходу!» Воранги разворачивали свои повозки, отстреливаясь на бегу.
В этот же день, но из другого лагеря, в дозор выехал и Мертвяк, без возничего, хотелось побыть в одиночестве и поразмыслить. После необъяснимой пропажи мальчишки Дакша долго не мог прийти в себя, испытав мистический ужас — неужто вмешались дэвы. Но нащупав на затылке кровоточащую шишку, подумал, усмехаясь, навряд ли кто-то из них стал бы подкрадываться сзади. Очнувшись к полудню около этой долбанной чинары, он до вечера искал свою колесницу, благо на траве остались следы. Затем седмицу прятался в дальнем укромном урочище, чтобы отвести подозрения от побратима, но время шло, а ничего не происходило. Не искали ни заложника, ни его. Парень просто пропал, а вместе с ним и Скорпион, телохранитель Парамы.
Когда войско двинулось в поход, Мертвяк присоединился к Жеребху. Позднее Махим узнал, что ворангам объяснили неожиданное исчезновение Раджа срочной отправкой на обучение колесничной езде.
Между тем день клонился к вечеру, собравшись уже возвращаться в лагерь, Дакша заметил впереди слабые дымы. Направив к ним колесницу, завязал поводья вокруг пояса и достал лук.
Около степного колодца на ночевку располагался небольшой то ли отряд, то ли род.
Среди воловьих упряжек и около трех бивуачных костров суетились люди, навскидку несколько десятков. Мертвяк разглядел среди них и женские фигурки.
Навстречу выехала колесница с двумя бойцами, её усталые лошади еле плелись. Воин в бронзовом шлеме был вооружен, но агрессии не проявлял, в знак мирных намерений поднял вверх руку с открытой ладонью.
Дакша снял стрелу с тетивы и положил обратно в колчан, остановив свою повозку, внимательно разглядывал подъезжающих людей. Старший был загорелым мужчиной с резкими чертами лица, обрамленного наполовину седой бородой, в добротных кожаных доспехах, усиленных широким боевым поясом и бронзовой нагрудной бляхой с солярным знаком. Ишкузи отметил и то, что нагрудные ремни коней его колесницы были густо увешены скальпами; свисающие человеческие волосы, кроме доказательства доблести, служили и дополнительной защитой лошадиной груди. Мертвяк знал, что этот красивый и практичный обычай снимать не головы, а скальпы убитых бытует у некоторых племен на Западе. По всему было видно опытного и заслуженного бойца.
Поводья держал чем-то похожий на него кареглазый миловидный подросток лет тринадцати — четырнадцати. Воин звучным голосом спросил.
— Кто ты, незнакомец? Не из народа ли ишкузи?
Мертвяк утверждающе качнул головой.
— Я Дакша, за мной идет наше войско. А кто вы и что делаете в пограничных землях?
— Я Кулар, глава рода Сайгака, веду остатки своих людей в надежде на покровительство известного своим милосердием и мудростью правителя ишкузи Парамы.
С трудом договорив витиеватую фразу, Кулар облегченно выдохнул. Похоже, он больше привык к бою, чем к славословиям.
— А это мой сын Палак. Раздели с нами вечернюю трапезу, воин.
Мертвяк уже давно не трясся за свою жизнь, снова кивнув, он пристроил свою колесницу следом.
Его встречало множество настороженных глаз, видно было, что люди утомлены, если не сказать измучены многодневным переходом. В лагере не слышалось ни женской болтовни, ни детского плача или смеха. Худые кони и люди, не видно скота, кроме упряжных изможденных волов.
Гостю освободили место у костра, накормили уже подванивающей, горьковатой солониной из говядины, разогретой на углях. Рядом сидел высокий, худой, будто высохший старик, недобро, с подозрением разглядывая пришельца.