Дакша взял ещё один грязно — бурый кусок солонины. Понятно было, что когда резали скот, бросая на произвол судьбы стада, брали лучшее мясо, но из-за нехватки соли оно испортилось. Мальчишка судорожно сглотнул, судя по его голодному взгляду, для них и такое роскошь. Немного поев из вежливости, ишкузи отложил мясо и вытер руки об лоснящийся жиром кожаный нагрудник. Дождавшись, пока гость поест, Кулар заговорил.
— Нам пришлось бросить свои стада и земли, скрываясь от гнева Базорка. Палак мой последний сын, три его брата и лучшие воины рода погибли, прикрывая наш отход. Но мы не будем вам обузой. Нашему роду есть чем заплатить.
Дакша равнодушно пожал плечами.
— Я передам вести о вас господину. Вам хватает воды в колодце? Тогда оставайтесь на месте.
Когда уходил, слышал, как старик что-то недовольно бурчит на неизвестном языке.
— Я не верю ему, у этого человека черное нутро.
Кулар вздохнул.
— У нас нет другого выхода, если Парама не возьмёт под свою руку — то смерть. Я личный враг Базорка и заплатил бы головой за жизнь рода, но ты же знаешь, ведун, он вырежет под корень нас всех.
В лагерь Жеребху Мертвяк добрался уже ночью, разглядев в наступившей темени свет бивуачных костров. Передав, под лай собак, лошадей заботам подбежавшего конюха, сразу же пошагал к шатру воеводы.
— Значит, под руку Парамы собрались. И есть чем заплатить?
Махим расхаживал из угла в угол. Дакша по своему обыкновению пожал плечами.
— Он сказал: «Обузой не будем».
— Ждать не станем, завтра же и поедем. Разглядел сколько людей?
Мертвяк задумался, припоминая.
— Десятка три, может немного больше, но воинов человек пять-шесть. Возов всего четыре, колесница одна, ещё пара заводных коней. Детей, девок много и баб не старых, двое беременны. Стариков видать побросали, я лишь одного видел, на колдуна похож.
Выехали до рассвета, когда в небе ещё светились звезды. Не выспавшийся Дакша показывал дорогу.
Ехали не таясь, на десяти колесницах, разбившись на два отряда. Жеребху сказал предводителю второго — Мраку, угрюмому квадратному молчуну с рассеченной левой бровью, до глаз заросшему черной бородой.
— Как увидишь, что в лагерь зашли, так заезжай с другой стороны, в кольцо бери.
Степняки успели разбить лагерь, ветер трепал навощенное полотно и кожу палаток, в одной чуть слышно плакал ребенок, поскуливая, словно щенок. Волы и лошади с торчащими ребрами паслись под присмотром двух подростков и охраной лучника в шлеме. Несколько детей собирали кизяк. Страж стоял и на входе самого большого шатра.
Пять колесниц, пыля, медленно подъехали колонной, остановились около распряженных возов с упертыми в землю оглоблями. Вышли, неспешно стреножили коней.
Жеребху с Мертвяком в шлемах и доспехах, но оставив у колесниц щиты и другое оружие, кроме ножей на поясе, двинули к большой палатке, кивнув стражу.
Входя в шатер, Дакша негромко сказал Жеребху.
— Я разделил с ними трапезу.
Воевода мотнул головой.
— Сделаю сам.
Шагнул с обманчиво пустыми руками навстречу поднимавшемуся с кошмы сивобородому старейшине; тряхнул широким рукавом, в подставленную ладонь соскользнул кинжал. Резким ударом воткнул его Кулару под нижнюю челюсть, острие, пробив гортань, язык и нёбо, вонзилось в мозг. Придержал падающее, конвульсивно дергающееся тело, лезвие застряло в костях черепа.
Метнувшегося было с ножом мальчишку, перехватил Мертвяк. Снаружи раздались громкие вопли — в лагере началась резня. Старик с всклокоченной бородой пялясь на них горящими ненавистью глазами, принялся тыкать в направлении врагов кулаком с торчащими вперед указательным пальцем и мизинцем, что-то утробно ухая. Левой рукой он зажимал позеленевший от старости медный амулет, висевший на шее.
Махим длинным прыжком подскочил к деду и, сорвав с пояса нож, несколько раз ударил им в живот.
Мертвяк прижимал коленом спину извивающегося подростка, сдернул с него ремень, связав им руки, легко поднял одной десницей за шкирку и толкнул к заглянувшему в шатер воину.
— Тащи к остальным!
Торопливо зашарили по вещам. Чем-то же степняки собирались с Парамой за покровительство расплачиваться. Во вьюке с отборной пушниной нашли и увесистый мешочек с самородным золотом. С шеи убитого сняли золотую гривну, в резном ларце лежали золотые и серебряные женские украшения. Воевода каркающе рассмеялся.
— Неплохо, Дакша. Удачно ты в дозор съездил.
Жеребху вышел наружу, рядом с шатром валялся пробитый дротиком страж. Спросил у людей.
— Наши все целы?
— Барсука зацепило.
— Серьёзно?
— Похоже, да.
Кивнул головой, наблюдая, как парень, с длиной лошадиной челюстью на хищном лице, по прозвищу Щука схватил за шею и повернул цепкой пятерней к свету, чтобы лучше разглядеть склоненное лицо испуганной брюхатой бабенки. Ничего, беременность не сильно испортила молодую женщину.
Толкнул к телегам — садись. Вторая была постарше — коренастая, с некрасивым скуластым лицом. Щука резко пнул ей ногой в торчащий живот, баба с утробным воем повалилась в пожухлую траву.