Такем наблюдал их движение, стоя на вершине холма за своим господином, Великий Дом Секененра Таа-кен (Победоносный) был в простой дорожной одежде, лишь головной убор и накидка в царских цветах — сине-жёлтых клетках, отличали пер-она от окружающих вельмож и командиров корпусов. Его сильное, с резкими чертами гладко выбритое лицо выражало недовольство — многие отряды ещё не прибыли. Телохранителей к месту сбора доставили на царских колесницах, последнее время Такем осваивал трудное искусство стрелять из лука с этих движущихся боевых повозок.
Этот день, а точнее ночь, врезался в мельчайших подробностях в память Такема на всю жизнь.
В небе висела полная луна, отбрасывая сияющую дорожку на Хапи, ночь была тепла, воздух, несмотря на близость реки, тяжел и неподвижен. Господину не спалось, и он решил лично осмотреть место грядущей битвы, одевшись, как простой копейщик и взяв в сопровождение его десяток из личной охраны. Такем решил возглавить боевое охранение, прихватив в подмогу самого сильного по телесной мощи бойца — светлокожего ливийца Ребу. Шли налегке, оставив в лагере длинные копья и обтянутые кожей бегемота щиты с круглым смотровым отверстием в верхней части.
Далеко оторвавшись от основной группы, они продвигались в сторону, где накануне заметили дымы вражеских лагерей. Десятник решил отличиться перед лицом пер-она и вызвался взять пленного. Стараясь не шуметь, они осторожно пробирались вдоль прибрежных зарослей устремленных в небо на два человеческих роста метелок папируса. В тех кипела своя жизнь — плескалась кормящаяся в прибрежном иле рыба, приглушенно пискнула какая-то птаха, попавшая в когти хищника. На противоположном берегу слышался раскатистый рёв льва.
Внезапно из дальнего тростника, отчаянно хлопая крыльями, резко рванула вверх вспугнутая птица. Воины тут же присели, укрывшись за кустами.
Впереди послышалось тихое чавканье раскисшей почвы.
Реба повернул к командиру выразительное лицо с короткой бородкой и волосами, заплетенными во множество косичек, в сиянии луны были ясно видны даже его многочисленные татуировки на руках.
Сам Такем предпочитал брить голову, сейчас на ней был шерстяной шлем, похожий на парик.
На тропинке показались две темные, такие же настороженные, фигуры; блеснули в лунном свете наконечники на коротких то ли копьях, то ли дротиках.
Такем плавно достал уже снаряженный лук, мгновенно вытащив из колчана стрелу, показал ливийцу рукой на первого: незнакомцы, что-то почуяв, остановились.
Тогда десятник резко поднялся, одновременно выпуская стрелу, шедший вторым воин повалился, поймав её своим горлом. Ребу резко ломанулся вперед, на ходу уворачиваясь от брошенного дротика. В прыжке он повалил незнакомца, вдавливая того во влажную землю и не давая выхватить нож. Чужак не сдавался и даже сумел перевернуть могучего ливийца, оказавшись сверху. Но тут подоспевший Такем оглушил его, ударив по затылку короткой дубинкой.
Прихватив с первого тела бронзовый кинжал и отрезав у него кисть правой руки, связали пленного, заодно заткнув рот и, приведя в сознание двумя крепкими оплеухами, погнали к своим.
Идущий сзади Такем, неся в руке трофейный дротик, рассматривал широкую спину чужака и гадал, кого же они захватили. Высокий и жилистый, в длинной шерстяной одежде, какую по доброй воле не надел бы ни один житель Страны, судя по добротному оружию и веревках на поясах, чужаки такие же людоловы, как и они. Кровь из разбитого носа пленного залила повязку, стянувшую рот и кучерявую бороду.
Прошагав несколько перестрелов, услышали звуки яростного боя и чужие, гортанные команды; узнав знакомый голос, Такем забыв о пленном, бросился вперед, обгоняя громоздкого Ребу.
Вырвавшись из зарослей и поднявшись на глинистый холм, увидел страшную картину — в лунном свете кипела стремительная схватка, половина его людей уже была убита, а господин в одиночку отбивался сразу от трех чужаков бронзовым мечом-копешем, прикрываясь утыканным стрелами щитом. Метнув в чужую спину дротик, в отчаянном прыжке кинулся вниз ему на помощь и сразу же понял, что не успевает.
В искаженное яростью лицо господина слева врезалась азиатская секира, дробя зубы и рассекая нижнюю челюсть, падающее тело настиг удар другого топора, глубоко разрубившего череп; услышал сзади страшный рёв Ребу, и сознание померкло от внезапного удара по голове.
Очнулся под утро, от мерного раскачивания, его, как какую-нибудь антилопу, несли на охотничьей слеге, один глаз не открывался, слипшийся от крови. Похоже, шлем спас ему никчемную, после гибели господина, жизнь.