Кровь с шумом стучала в виски. Руки закоченели. Впереди показалось темное пятно. С каждой минутой пятно увеличивалось в размерах, принимало определенные очертания. Сердце Каргаева гулко забилось, он убыстрил шаги. Словно сквозь туман, он увидел силуэт подводного корабля. Нос лодки был вздыблен вверх под большим углом, корма глубоко увязла в илистом грунте. Металлическая громада казалась безжизненной, но Каргаев знал, что в ее недрах находятся живые люди, очень стойкие, мужественные, терпеливые, и они ждут его, Каргаева. Подозревают ли они, что он так близко, так близко, всего в нескольких десятках шагов?
Мичман встрепенулся. Откуда только взялись силы! Все существо его переполнила необыкновенная легкость, бодрость. Он захлебнулся от безудержной радости, даже негромко рассмеялся. Вот он приблизился вплотную к кораблю, с замиранием сердца коснулся рукой ослизлого металлического корпуса, проворно ухватился за леер, поднялся к рубке...
Сверху запросили о самочувствии. «Хорошо. Очень хорошо», — отозвался он. И в самом деле, сейчас он был в полной форме. Нужно действовать, действовать, действовать... Получив приказание, он поднялся до носовой выгородки эпроновской аппаратуры, уселся в шахту буя. Как он убедился, переговорный кабель лодки был оборван и, скрючившись, сползал вниз. Мичман прислушался. Все то же безмолвие. Черная тень наплыла откуда-то сбоку, шарахнулась в сторону, исчезла. Таинственный полумрак окружал мичмана, плотный, как желтовато-зеленая ткань, и этот полумрак скрывал в себе массу неожиданностей. Ему на минуту показалось странным, что вот он сидит на молчаливом корпусе корабля под огромной толщей воды и лишь металлическая оболочка отделяет его от друзей.
Он ударил ножом по корпусу. Тишина... Неужели никто не отзовется на этот сигнал? Мичман забеспокоился, радостное настроение как рукой сняло. Прошло несколько томительных секунд. И вдруг он услышал отчетливый стук: сперва один удар — «самочувствие хорошее»; немного спустя два резких удара: «просим дать воздух». Значит, все в порядке. «Я вас понял», — ответил Каргаев и обо всем доложил на спасатель.
Снова радостное ощущение вернулось к нему. Ради этого стоило рисковать собой, стоило не жалеть себя! Нет, сейчас он не осмысливал свои поступки, не придавал им какого-то особого значения, и ни разу горделивая мысль, что для такого дела выбрали именно его, доверили ему (даже вызвали из отпуска!), ни разу такая мысль не шевельнулась в его голове. Просто он пошел на риск, на оправданный риск, ради общего дела, ради своих товарищей, а после него придут сюда другие, докончат начатое. Главное было протянуть еще одну ниточку сюда, в глубину, от корабля-спасателя.
Каргаев закрепился стальным концом за скобу и стал ждать, когда по нему спустится второй водолаз. Ощутимо падали минуты. Жестокий холод леденил кровь. Пока Каргаев двигался, работал, он не замечал пронизывающего насквозь озноба. А сейчас все тело словно превратилось в сосульку. Руки и ноги были будто чужие. Им овладела апатия, не хотелось пошевелить даже пальцем. Только бы глоток горячего чая! Полжизни за глоток горячего чая...
Ему представилась уютная комната, залитая теплым электрическим светом. На столе никелированный чайник, так и пышущий паром. Жена Нина звенит посудой, ставит на стол вазу с печеньем. Сын Женя занят разглядыванием красочных картинок в книжке. В этом году он пойдет во второй класс. У мальчика озорные смеющиеся глаза. Он не торопится подсаживаться к столу, он целиком занят похождениями Буратино.
— Кем ты будешь, когда вырастешь? — спрашивает Каргаев.
Женя досадливо морщит бровки, отвечает не задумываясь:
— Водолазом.
«Водолаз — это не должность, а призвание», — вспоминаются мичману слова его первого учителя. Еще рано говорить с сыном на такие серьезные темы. Вырастет — сам поймет, что водолазное дело — это не только романтика морских глубин, необычайные приключения; это прежде всего труд, тяжелый, но благодарный труд...
Что-то огромное, темно-зеленое упало сверху чуть ли не на голову Каргаеву. Мичман вздрогнул, потом улыбнулся. Это был второй водолаз, мичман Ивлев. Видно, он испытывал то же самое, что и Каргаев в момент спуска: сквозь иллюминатор можно было разглядеть его мертвенно-бледное лицо, страдальчески искривленные губы.
Каргаев понял, что ему пора подниматься.
Ивлев прошел к центральному посту, закрепил еще один стальной конец — проводник для спуска шлангов подачи воздуха. Почти полтора часа ушло на эту работу, но подсоединить шланги за этот срок так и не удалось...
...Переноску воды пришлось прекратить. Во всех отсеках воцарилась гробовая тишина. Окоченевшие от холода люди лежали, как рыбы, выброшенные на песок, судорожно ловили ртами воздух. Они задыхались, и не было сил пошевелить рукой или ногой. Даже неугомонный Доронин умолк. Разговаривать было нельзя, следовало экономить жалкие остатки воздуха. Казалось, лодка погрузилась в тяжелый сон. Кончились запасы пищи.
И все же в недрах стального корабля теплилась жизнь. Люди не хотели сдаваться, они хотели бороться.
