Через несколько минут Маснев скрылся в темных волнах. Он пробыл на грунте долго, бесконечно долго. И когда доложил, что шланги закреплены, у всех вырвался вздох облегчения.
Оборванный кабель аварийного буя подал наверх старший матрос Сыроешко.
Но самое тяжелое испытание выпало на долю старшего матроса Стопкина: ему поручили оттянуть крепежный конец и завести двенадцатидюймовый трос. Три с половиной часа пробыл он на грунте.
В конце концов за скобы подводного корабля были заведены два капроновых конца. Расчет был прост: с помощью двух буксиров выдернуть лодку из засосавшего ее ила.
С обостренным интересом наблюдал Каргаев за тем, как буксиры, прыгая на пенистых гребнях, стремятся идти по прежнему курсу подводной лодки. Эти суденышки казались хрупкими игрушками среди разбушевавшихся волн.
И случилось то, чего Каргаев страшился больше всего: капроновые тросы лопнули. Столько усилий затрачено зря! Люди как-то сникли, ходили притихшие. Каргаев болезненно переживал неудачу. В мыслях и на сердце была щемящая пустота. Да, да, только сейчас он по-настоящему понял, что безмерно устал. Жившая в нем искра погасла. Хотелось лежать, ни о чем не думать, бессмысленно смотреть в подволоку.
Он снова ожил лишь тогда, когда узнал, что экипаж подводной лодки просит передать через торпедный аппарат теплое белье и немного спирта для растирания. Эту просьбу мог выполнить только искусный, многоопытный водолаз.
Мичман едва приметно улыбнулся бледными губами, окинул взглядом свирепое, но бесконечно родное море, произнес едва слышно, но твердо:
— Разрешите мне!..
— И мне, — отозвался старшина первой статьи Баранов.
И опять перед стеклами шлема шмыгают стайки резвых рыбок, безвольно колышутся мясистые прозрачные медузы. Блеклый свет зарождающегося дня слабо проникает под воду. Внизу — черная бездна. Почему-то томительно долго тянется спуск. Каргаев считает минуты, но скоро сбивается со счета. Густая пелена застилает сознание. Опять азот!.. И плюс неимоверная усталость... Ему вновь грезилось, что он скользит вдоль неправдоподобно высокой стены с зияющими отверстиями окон.
Все, что могут заключать в себе человеческие мускулы, тело, голова, — все это иссякло в нем еще до спуска на грунт. (Ведь человеческие силы тоже ограничены!)
Но как всякий гордый человек, для которого дело — смысл жизни, он не мог смириться со своей слабостью, признать себя побежденным. Было в нем еще что-то сверх физической силы, что-то более неукротимое, яростное, не признающее обычных пределов. Он до боли закусил губу, негромко выругался, стряхнул наползающую темную массу, уцепился за леер подводной лодки. Почти подсознательно закрепился концом за буксировочное устройство.
Оставалось еще закрепить другой трос с левого борта у торпедного аппарата, — во всяком случае, такова была команда. Но почему именно с левого, если лодка стоит правым бортом к спасателю? Поразмыслив, он сообщил наверх: «Есть возможность закрепить трос с правого борта у верхнего торпедного аппарата!»
Получив «добро», он принялся за работу. Он очень торопился, но движения были вялыми, неуверенными, хотя ему и казалось, что дело спорится. Прежде всего этот трос... Он часто выскальзывал из рук, и каждый раз приходилось начинать все сначала. Его было очень трудно закрепить, этот неподатливый трос! Каргаев непроизвольно болтал ногами, отталкивался, уходил в сторону. Хотя бы немного прежней бодрости, ясности в мыслях!
Но мысль продолжала все же работать, и он сообразил, что нужно обрезать капроновый конец, который уже был не нужен, а свой трос намотать на стальной конец у торпедного аппарата.
Все это потребовало массу времени, а главное — невероятных усилий. Участились провалы в памяти. Уже давно-давно пора было выходить наверх, его то и дело запрашивали о самочувствии, и это отвлекало, злило. Особенно донимал врач-физиолог. Он, должно быть, страшно переживал за мичмана: то, что Каргаев так бесконечно долго держится под водой и к тому же еще напряженно работает, казалось ему почти чудом. Да, это было невероятно, не укладывалось ни в какие рамки, ни в какие нормы. Есть же предел человеческим возможностям!..
А Каргаев продолжал трудиться. Со стороны это была странная картина: вздыбленный корпус лодки, опутанный, словно паутиной, тросами, и человек, копошащийся в этой паутине. Любопытные рыбины подплывали, почти упирались носами в иллюминаторы шлема.
«Пошли прочь, твари!» — отгонял их мичман. Призрачными огоньками мелькали вдалеке ночесветки.
Трос закреплен. Каргаев передохнул, а потом уверенно стукнул четыре раза по корпусу. Его услышали: передняя крышка торпедного аппарата открылась. Теперь пусть оттуда, сверху, подают посылки!
