В наших возгласах столько же облегчения, сколько удивления и восхищения.
– Мы с братом, – продолжает она. – Он тоже собирает, и мы обмениваемся, но я собрала гораздо больше.
– Где же вы их находите? – спрашивает Сергей.
– Везде. В деревне, когда бываю у родственников, в очереди, в трамвае. Еду и слушаю. Запоминаю, потом прихожу и записываю. И вот я думаю, как вы считаете, может, это кому-нибудь пригодится?
– Конечно, конечно, – радуется Сергей. – Это же какая огромная работа! Если из этих тысячи двухсот хотя бы сотня окажется неопубликованных – любой фольклорист за голову схватится.
– Ну, почитайте немного, почитайте. – Она пододвигает к нему тетрадь… Сергей читает, кивает, гмыкает.
– Вы знаете, просто очень интересно… Я вам пришлю специалиста.
Цогик Хореновна сдержанно улыбается, её природный такт не позволяет ей радоваться слишком громко, а тем более как-то выражать самодовольство.
– Хорошо, – говорит она, – пришлите, пожалуйста, жалко, чтобы всё пропадало. Народная мудрость, надо хранить…
…И вот наступает самый последний вечер. Уложены вещи, закрыты чемоданы… Всё готово к отъезду, и самый последний вечер я провожу в узком семейном кругу…
– Ну-ка вставай, – говорит Володя, внимательно так на меня посмотрев, – давай мы с тобой слегка проедемся, я тебе кое-что покажу.
Мы выходим из троллейбуса на
– Это путь к памятнику жертвам резни, – тихо говорит Володя. – Сейчас мы к нему придём.
Так мы идём ещё какое-то время, и печальное шествие позади и впереди сопровождает нас и выводит к каменной площади, на которой взлетают в небо два каменных острия, а вернее, одно, расслоённое тонкой узкой полоской света на две неравные части. Одна из них выше, другая ниже. А дальше двенадцать каменных глыб под таким углом, что едва не падают, нависают по кругу над вечным огнём. Самого огня не видно, он в центре, внутри, под этими глыбами, едва не задавлен их страшной тяжестью, но багровые отсветы пламени живут на рёбрах и гранях, и от этого весь хоровод огромных камней выглядит тоже – зловеще-живым и тяжко-подвижным…
И вот я впервые вижу памятник, который меня потрясает.
В нём нет попытки изобразить события, потому что не было никаких событий, потому что не таким человеческим словом называется то, что стряслось с армянами… В нём нет никакой прямой символики, ни имени скорби, ни даже попытки её назвать – но есть ощущение скорби…
скорбный – горестный, печальный
багровый – густо-красный
потрясти – перен. сильно взволновать, произвести большое впечатление
разливанное море (чего) – большое количество, сильное проявление чего-либо
…Мы выходим на край площадки, и тёплое разливанное море огней обнимает нас с трёх сторон. Это светится город, где живут оставшиеся в живых. Пусть будут спокойны и счастливы, пусть будут хоть эти!
…Я стою на краю площадки, высоко над городом, и таким важным и значащим вышло само собой это место: позади меня боль и трагедия нации, впереди – её повседневная жизнь… И кажется мне, что только теперь я всерьёз почувствовал и понял Армению, которую, по сути, и не увидел. Сколько надо прожить в чужой стране, чтоб её узнать? День, неделю, месяц, год? И года может оказаться мало, но и дня может оказаться много. Я думаю, нужно ровно столько, сколько нужно, чтоб – полюбить. Поживи я подольше, узнай побольше, быть может, неизбежные досадные мелочи заслонили бы от меня знание чувства – единственное подлинное знание…
…Я всегда любил Армению и всегда тосковал по Армении… Я пробыл здесь не много, не мало, но достаточно, чтоб полюбить армян – конкретных живых людей, с именами и лицами, а также многих других, которых теперь мне легко представить.
Что сказать мне о них в заключение? Разве только повторить ещё раз чужую простую мудрость:
– Они не лучше и не хуже других народов, но я люблю их чуточку больше других.
14.33. Исправьте ошибки в неверных цитатах:
«Повседневный армянский быт меня огорчает»;
«…Мы… понемногу пьём чай с пирожными»;
«Классическая армянская книжность, это необычное пристрастие к письменному слову, и тут находит своё выражение, и в самой оригинальной и забавной форме»;
«Цогик Хореновна широко улыбается»;