– Может быть, в его интенсивности. Или, скорее, в его способности меня защитить.
– Ты хочешь сказать, что раньше запахи, которые ты ощущала, защищали тебя от внешнего мира, а теперь нет?
– Да, именно так, – ответила она, удивившись его проницательности.
– От чего же тебе нужно защищаться?
Перед ней встало лицо Матиаса. Она попыталась отогнать его образ, но он не уходил.
– Не знаю…
Она нервно крошила хлеб.
– Я всегда хотела быть человеком, а не женщиной.
– Но ты и есть человек.
– Скажем так, у меня есть человеческие атрибуты, и только.
Антон пытался понять ее слова, но не мог.
– Женщина – все равно человек, – возразил он.
– Конечно! Я и не спорю. Я просто разделяю то и другое в моем представлении о самой себе. Человек – это я как парфюмер, к примеру. А жить жизнью женщины, любить – это другое дело.
– Прости, но мне не очень ясно.
– Да, знаю. Мне тоже.
Она колебалась, не зная, упоминать ли при нем о тетрадях. Рассказать ли о том, что она узнала? Наконец она решилась.
– Нона оставила мне письмо перед смертью… письмо и три тетради с записками ее матери, Луизы, моей прабабушки. То, что я прочла, так страшно, что я никак не могу оправиться. Я совсем не была к такому готова.
Ее мысли разбегались, путались.
– Дома мне никогда не говорили о геноциде армян. Я вообще ничего не знала. Я даже не понимаю, как Луиза сумела выжить.
Она задумалась.
– Я рассказывала тебе про мои кошмары?
– Да. Про отрубленную голову твоего прадеда.
– На самом деле в процессе чтения я узнала, что это был не мой прадед, а дед моей прабабушки. Замечательный добрый человек, о существовании которого я узнала, только когда читала. Мне с детства снится его голова, насаженная на пику. И я просыпаюсь с криком почти каждую ночь.
Антон нахмурился.
– Тебе до сих пор снится этот кошмар?
На этот раз Талин не почувствовала никакого смущения, признаваясь в своих ночных страхах.
– Да. И знаешь, что самое странное? Сцена моего кошмара в точности описана в одной из тетрадей Луизы. Она обожала деда, занимавшего важную должность в администрации. Турки схватили его в первую очередь, чтобы показать населению, что никому не уйти. Она рассказывает, как увидела его. Она была в городе с отцом, в густой толпе, подняла глаза и вдруг увидела голову деда, насаженную на пику. Турки носили ее по улицам. Она в точности описывает сцену, которую я вижу в кошмарах. Теперь я понимаю, что эти страхи, преследующие меня ночами так давно, мне не принадлежат, что это страхи Луизы, моей прабабушки, матери Ноны.
Антон смотрел на Талин, возбужденную, бледную. Он протянул ей стакан воды.
– Как такое может быть? – прошептала она.
– Ты спрашиваешь, как люди могут причинить столько зла другим людям, или как можешь ты, десятилетия спустя, заново переживать эту страшную сцену в ночных кошмарах?
– И то и другое.
– Первый вопрос философского порядка и сводится, в сущности, к вопросу о природе зла. Я лучше попытаюсь ответить на второй. Швейцарские ученые доказали в две тысячи двенадцатом году, что травмы оставляют след в крови жертв до третьего поколения.
Талин жадно впитывала его слова. Она ничего этого не знала.
– Пережитые травмы запечатлеваются в нас и могут повлиять на наши гены, что логично, ведь окружающая среда оказывает влияние на генетический фон.
– Как это?
– Когда мы подвержены стрессу, будь он физическим или психологическим, мы реагируем через наши гены, которые вырабатывают особые белки и кортизол. Если уровень стресса очень высок, наши гены претерпевают химическую модификацию. Ученые называют это генетическим метилированием. И эти-то генетические метилирования передаются следующим поколениям. Конечно, чем сильнее травма, тем сильнее и метилирование.
– Значит, это у меня в генах? – спросила Талин.
– У меня тоже.
Они молча смотрели друг на друга. Впервые Талин так ясно поняла, что принадлежит к некой цепочке. К череде людей, чье пережитое оставляло неизгладимый след. Луиза, Нона, мать… И те, что были раньше, о которых она ничего не знала. У нее закружилась голова.
– Как же избыть все это? – прошептала она.
– Что избыть?
– Этот ужас…
Антона тронул этот вопрос, которым он сам не раз задавался.
– Ты это и делаешь.
– Что я делаю?
– Признаешь этот геноцид, все случившиеся трагедии и отдаешь дань их памяти.
– Но этого недостаточно! – воскликнула Талин. – И потом, мне кажется, я попала в капкан. Я ни о чем не просила, я ничего этого не хочу!
– А ты думаешь, Луиза хотела?
Талин залпом выпила стакан воды.
– Почему Нона ничего мне не говорила? Как она могла держать это в себе?
– Думаю, она поступала как могла, тебе не кажется?
Талин снова поразил собственный гнев на Нону. Никогда при жизни бабушки она такого не испытывала.
– Не знаю… Мы могли бы поговорить об этом вместе. А она взяла и оставила меня одну.
Антон накрыл ее руку своей.
– Ты не одна, Талин. Я с тобой.
Они были едва знакомы, но молодая женщина почувствовала, что он говорит правду, что он будет рядом с ней в этих местах скорби, общих для них обоих.
