НАСА сообщило, что две трети космической станции, войдя в контакт с атмосферой, полностью сгорят, а вот последняя треть упадет на Землю, разлетевшись на пятьсот разнокалиберных частей. Первыми долетят самые маленькие кусочки, весом от одного до сотни килограммов, потом – те, что побольше, из которых около дюжины будут весить более полутонны, а какие-то, вероятно, до двух тонн; и все они рухнут на поверхность Земли на скорости более трехсот километров в час.
Несмотря на эти тревожные сведения, директор НАСА много раз повторил, что для беспокойства нет реальных поводов. Во-первых, потому что три четверти земной поверхности покрыты водой. Во-вторых, потому что статистическая вероятность, что обломок Скайлаба упадет на человека, составляет всего лишь один шанс к ста пятидесяти двум.
Но кто вообще разберет эту статистику! И потом, даже если он был невелик, риск все же существовал.
Как спастись от этого обезумевшего корабля из прошлого, который разлетится на куски, войдя в атмосферу?
Но, как это обычно и бывает, после всех предупреждений, опасений и принятых предосторожностей оказалось, что в защите не было необходимости.
Скайлаб сгорел при падении без остатка, никому не причинив вреда. Рассеялся, и следа от него не осталось.
Я пытаюсь представить себе всех этих людей, которые тревожно смотрят в небо, ожидая чего-то: пыли, дыма, хоть чего-то, что укажет им, куда же упал Скайлаб. Шума. Запаха. Чего угодно, что подтвердит: их опасения были не напрасны. А что же куски в две тонны? Они тоже сгорели полностью? Кто может это гарантировать?
Самые раздражающие из опасностей – те, что рассеиваются вот так.
Что вроде уходят, но не совсем.
Мы предпочли бы увидеть, как падают обломки Скайлаба, потому что это позволило бы нам убедиться или хотя бы поверить: угроза миновала, катастрофа уже произошла, и мы наконец в безопасности.
Так мы и живем, в окружении невидимых обломков, в страхе перед прошлым, которое вторгается в нашу жизнь, рассыпавшись на бесконечное множество невидимых нам частей.
После той беседы в больничном коридоре я сразу поняла: мы с матерью никогда больше не станем касаться случившегося много лет назад на темной лестничной площадке. Я решила задокументировать фрагменты той истории, измерить ущерб от катастрофы, но главное – найти то, что осталось от девочки. Взять ее за руку, увести оттуда, утешить. Но девочка или ее части, хоть и не такие тяжелые, как обломки Скайлаба, тоже сгорели в атмосфере. Это единственное, в чем я могла быть уверена.
Восьмого марта моей матери сделали аутотрансплантацию. Ее клетки покинули тело, а потом вернулись измененными. Врачи провели процедуру под названием аферез – извлекли клетки костного мозга и очистили их от болезни, а потом вернули обратно в тело, чтобы те вновь начали работать. Это было максимально приближено к тому, чтобы начать заново, с нуля, хотя было ясно: теперь над ней всегда будет нависать тенью воспоминание о болезни, а иногда тень эта будет оживать.
Палата вся пропахла ракушками – так пахли клетки в процессе разморозки, и это дало нам повод для незатейливых шуток, чтобы облегчить тяжелый момент.
В палату вошел онкогематолог и стал объяснять ей:
– Твои клетки найдут свое место. Все это время они были заморожены, хранились в пакетах. Сейчас твое тело – фабрика, раньше она была полна, а сейчас осталась одна лишь структура. Новые клетки должны найти то самое место, которое занимали раньше.
– У клеток есть память? Они найдут дорогу?
– Конечно.
Вторая фаза аутотрансплантации проходила уже дома. На следующий день мы отвезли ее домой; на следующие две недели ее квартира превратилась в импровизированную больницу, куда каждый день приходили врачи и медсестры.
– Но как же они найдут свое место? – спросила моя мать у первой медсестры, которая зашла проверить ее состояние. – Мои клетки привыкли к кофе, круассанам, пасте с домашней поджаркой… А теперь бедняги там шатаются, неприкаянные, и не понимают, что это за тело такое.
– Никаких круассанов, Клара. Ты любишь консервированные сардины? Печеные яблоки?
Моя мать вытаращила глаза, казалось, они вот-вот выпадут из орбит.
– Сардины? На завтрак? Это же конец света…
Она рассмеялась.
– Мои бедняги-клетки решат, что им подменили тело. Уж поверь мне, так они свое место не найдут. Плюнут и уйдут, или забастовку устроят.
Мы посмеялись, и медсестра тоже. Она переливала моей матери тромбоциты из контейнера, прикрепленного к кухонной лампе, которая теперь исполняла роль передвижной капельницы. Мы никак не могли остановиться, потому что моя мать все развивала тему консервированных сардин. Она так хохотала, что без всякого маникюра на глазах у нее выступили слезы – из тех, что кристаллизуются «безумно». И приговаривала «ох», и заразила хохотом нас с медсестрой.
Я смотрела на ее бритую голову, наощупь она была как замша и наводила на мысль о сфинксах, породе кошек.
– Мам, – позвала я и показала ей с экрана телефона выводок котят-сфинксов.
– Одно дело быть лысой, в этом, конечно, что-то есть. Но это одно, а тут совсем другое.