Как добрый знак нашей поездки мы услышали того самого человека, с которого все началось. Сидя на переднем сидении, Альберт пытался найти новую для себя радиостанцию, ведь его молодой мозг требовал гораздо больше пищи для размышлений на каждый пройденный километр, чем наши стареющие извилины. Он наизусть помнил содержание всех радиопередач и слова всех песен. И вот когда он в очередной раз прокручивал частоты, на мгновение мы услышали голос дряхлого старика. Платон среагировал молниеносно и, чтобы не дать сбить сигнал, схватил руку сына, зажав ее в одном положении. Голос из радио принадлежал тому самому Станиславу Шпильману. Он по-прежнему сидел в тюрьме и не оставлял попыток достучаться до внешнего мира. Он только и повторял: «Я знаю о Великом разломе все. Спасите меня», – и прочее, уже слышанное Платоном. Мы продолжали ехать вперед, и через несколько сотен метров сигнал стал ослабевать, а потом вовсе пропал, оставив после себя одно разочарование. Сколько мы ни пытались сдать назад по пустынной дороге, голос старика уже не появлялся из-за шипящих помех. Платон угрюмо кружил по одному и тому же участку трассы, где совсем недавно мы слышали Шпильмана. Тишина. Он пропал, канул в Лету.
– Ничего страшного, – подбадривал нас Платон. – Главное, что он еще жив. А где сидит, мы знаем. «Луна-парк № 2».
Я наклонилась вперед с заднего сидения и нежно обняла своего заботливого мужчину, помассировала ему шею и потерла виски.
Мы поехали дальше, приближаясь к Александрии. На старой доброй пустынной дороге стали появляться встречные и попутные грузовики, перевозящие товары между столицей и ближайшими городами. Место зеленого пейзажа вокруг заняли многочисленные рельсы с дымящими поездами. Исполинами, пронзающими пространство. Точь-в-точь с обложки нашей единственной книги, зачитанной до дыр и уже выученной наизусть. Пусть «Атлант» и был «поверженным», но остатки мира вокруг нас пока уцелели. Загадочный разрушитель еще не добился своей окончательной цели, хотя и сумел оставить след даже на наших лицах, покрытых морщинами, а также на серых, седеющих волосах. Он радовался тому, как мы старели и все сильнее отдалялись в пространстве от нас молодых с фотографии, лежащей на последней странице ежеградусника.
Дым от множества сигарет клубился, заполняя все пространство. Светящиеся точки прорезали воздух десятками разбросанных огоньков, собравшихся в одном месте с одной единственной целью. Сгорая и тлея от каждого вдоха, оставляли вместо себя еще больше сладкого табачного дыма, расслабляющего уставших людей так же успешно, как и мягкое пиво. Оно наполняло мысли невесомой пеной спокойствия, проистекавшей из кранов вечного изобилия. Расположенная у входа пивная колонка снабжала все большее количество посетителей долгожданной радостью отдыха после рабочего градуса. С каждой наполненной пеной кружкой выдавалась и полная пачка особенных сигарет. Особенных не потому, что они содержали экзотические виды табака или ментол, а потому, что были дефицитными, и факт их наличия в баре говорил сам за себя, вызывая в курящих особую гордость и доставляя им удовольствие от возможности наслаждаться досугом, ставшим таким роскошным. Тонувшая в дыму барная стойка служила зоной выдачи заслуженного блаженства, чем стоявший за ней бармен не забывал гордиться.
– Порция пива для господина, – сказал он, не называя имени клиента, видимо, боясь ошибиться в чертах лица, расплывающихся в дымном тумане. – И пачка сигарет «Парламент».
– Спасибо, – ответил голос из мрака.
Рука гостя протянула соответствующие талоны, мгновенно исчезнувшие в темноте. Лишь быстрое касание чужих пальцев позволило определить, что они дошли до нужного адресата. Бармен засунул бумажки в кассовый аппарат. Несмотря на блуждающие по залу яркие огоньки светомузыки, освещавшие его черные руки и белоснежную твиловую рубашку, какие еще носят обреченные на смерть танцоры, зайчики света ни разу не попадали на его лицо. Будто зная каждый сантиметр бара, он всегда оставлял свои глаза в тени.
Не мешкая, чтобы не задерживать следующих посетителей, гость развернулся и сделал пару шагов к ближайшему столику. Хотя кругом и метались тонкие лучи света, своей хаотичностью они скорее мешали, чем помогали любому захмелевшему человеку. А в этом зале все люди рано или поздно становились такими – борцами с гравитацией и ослепляющими вспышками, рисующими в дымном воздухе струи белого, непроглядного света. Не успевал глаз привыкнуть к новой обстановке, как гонимые светомузыкой блики меняли свое положение, и теперь вместо ярко освещенного участка пола под ногами проявлялась темнейшая пустота с неопределенным расстоянием и глубиной, приспособиться к которым гость не успевал в столь быстрой чехарде света и тьмы.