У Платона отлегло от сердца. Если они считали привезенного им «Атланта» важным, значит сумели спасти, а если же он таковым не являлся, то и переживать так сильно не стоило.
– А что случилось с Никифором? – внезапно вспомнил о нем отец. – Это старик, который проводил лекцию про Великий разлом.
– Он остался внизу, – с грустью ответил Альберт. – Попросил нас не расстраиваться, ведь ему было уже почти десять тысяч километров и подъем на поверхность все равно бы его убил. Вместо этого он объявил себя стоиком, что бы это ни значило, и принял свою судьбу.
Наступила мрачная тишина, погрузившая всех в задумчивость. Стоявший неподалеку священник овалил себя святым знаменем и прочел заупокойную молитву о рабе инопланетном божьем Никифоре. На второй план отодвинулся даже шум голосов сотен людей и грохот строительства баррикад. Платон и Лия погрустнели из-за смерти знакомого им человека. Они вспомнили, как сидели с ним в камере и болтали о всякой ерунде типа «Детей свободы». Тогда такие известия казались смешными, далекими и эфемерными. Беглецы просто не ожидали, что пройдет всего три тысячи километров и они лично прикоснутся к тайной истории, попадут в самую гущу революции и будут участвовать в ней, пусть даже на стороне относительно плохих парней, но определенно самых полезных в данный момент для Платона и Лии, ведь несмотря на розыск они уже оказались у здания с нужным им медицинским центром. Хорошо еще им не было известно, что именно они послужили триггером начавшегося восстания, попавшись на камеры, а потом словно провалившись сквозь землю, тем самым побудив Главное управление начать искать повстанцев в метро. Этот факт заставил бы их чувствовать себя виновными в сотнях смертей и точно сломил бы их волю. И никто бы не смог доказать им, что восстание рано или поздно все равно бы началось. Но даже без этих рассуждений мысли их ломились от впечатлений.
Уставшие Лия с Платоном затаились посреди городской бойни, наполненной грохотом стрельбы под сенью безумного танца смерти, наполняющего стоячий воздух терпким запахом горя. В жутком замесе сотен человеческих трагедий люди продолжали борьбу, гонимые яростью и желанием убить раньше, чем убьют их. Великий бог смерти смотрел на них с неба и радовался свежей жатве. Возможно, богом этим было бетонное здание, похожее на фигуру человека, головой-башней уходящее ввысь, но головокружение не давало Платону и Лие поднять глаза и встретиться с ним взглядами. Они бессильно расстелили на земле свои высохшие куртки и сели, откинувшись на кусок торчащего из земли покореженного столба. Альберт стоял рядом с родителями, но постоянно озирался назад – к Анжелике уже подкатили другие ребята и все вместе они начали помогать взрослым бунтовщикам. Он буквально разрывался на части, и это заметила мама.
– Иди к друзьям, – сказала она. – Мы тут как-нибудь сами.
– И кстати… – бросил напоследок отец.
Альберт дернулся было в сторону баррикад, но замер и повернулся обратно к родителям.
– Забери рюкзак, теперь он твой. – Платон незаметно вынул из него книгу, приготовленную в подарок жене, и сунул ее за пазуху, после чего отдал рюкзак сыну.
Задумчивая Лия не заметила этой хитрости. Она вспомнила об одной очень важной вещи и добавила к словам мужа:
– Там лежит мой градусник – толстый исписанный блокнот техосмотра. Если меня вдруг не станет, что рано или поздно случится, там история почти всей моей жизни. Будешь читать и вспоминать о родителях.
Она чуть было не расплакалась, но смогла сдержать слезы, замершие в уголках глаз. Платон обнял ее и взглядом показал сыну, что лучше оставить их наедине. Горячему, молодому, возможно, влюбленному юноше дважды намекать не пришлось, и в следующий момент он уже возвращался к своей Анжелике. Родители остались вдвоем и закрыли глаза, погрузившись в свой мир счастья и красоты, открытый ими сразу же после побега. Они представили себя далеко-далеко от кровавых улиц Александрии, в теплом зеленом поле с луговыми цветами и деревьями, растущими только для них двоих, с холмами и величественными горами на горизонте. Они были единственными в радиусе сотен километров людьми, и весь мир природы и чистоты существовал только для них. Они представляли, как слышат шелест травы под ногами, журчание родника и щебет птиц на деревьях. Если каждому дан только один самый счастливый в жизни момент, который навсегда останется с ним, то для Платона с Лией этим моментом было вынужденное блуждание в полях. Если бы не приступы, заставляющие стремительно нестись по просторам, эта пара никогда бы не узнала истинного райского счастья. Такова была горькая правда жизни.