Олег уперся одной рукой в пол, держа в другой пистолет. Сил встать у него не было, поэтому он просто растерянно смотрел перед собой. Отражавшееся от угловатых окон соседней высотки солнце играло зайчиками на его обезображенном кровавой пылью лице. Державшая оружие кисть неестественно изогнулась, а боль, когда он опирался на нее, была нестерпимой, но внутренний кошмар отвлекал от нее, делал далекой, неосязаемой. Будто боль испытывал человек в параллельной реальности. В мыслях же не переставала бушевать ударная волна смертоносного взрыва, унесшего пять или шесть жизней, и, в отличие от обычной взрывной волны, она не могла так быстро улечься. Наоборот, она лишь набирала обороты.
– Ну или подождал бы нас на улице! – Окровавленный ученый продолжал ползти по куску разорванного бетона, бывшего раньше стеной. – Мы же просто за знаниями сюда пришли, а не убивать! Мы же не грабили и не воровали!
Олег не смотрел на него. Он сверлил взглядом далекую пустоту, пока злоба скручивала мышцы его лица. Из открытого рта офицера текла струйка крови, растягиваясь пыльной нугой до самого пола. До разбитого взрывом куска бетона, бывшего раньше полом. Он вспомнил, как не смог уберечь от смерти свою семью в аналогичной ситуации. Ужас снова накрывал его с головой.
Ненадолго он смог отвлечься на участие в спецоперации, наполнившей его силой и желанием жить. Но от себя не уйти. На любом расстоянии от фотографий семьи, от источника злополучных мыслей есть шанс активировать триггер, который вернет тебя к ним, как водоворот, затянет на глубину привычной депрессии, ко дну проклятой жизни. Участвуй ты хоть в тысяче спецопераций, прошлого уже не исправить и не изменить себя настоящего. А значит никуда не денутся и смерти, приносимые тобой.
Впервые с момента взрыва Олег повернул голову в сторону кричащего на него ученого. Но не выживший был предметом его интереса. Олег вперился взглядом в беспорядочно разбросанные куски тел. Он не знал большинство погибших людей, но, глубоко сломленный после смерти семьи, представлял в этих красных ошметках ли́ца жены и дочери. Его накрыла яростная ненависть к самому себе. Травмированная совесть вырвалась на свободу и внушала, что сделай Олег еще один шаг и кто-то обязательно снова умрет. Новый шаг и новые смерти.
«Разумеется, это всего лишь повстанцы», – сказал бы начальник.
Но Олег, будучи профессионалом, ценил жизни всех людей практически одинаково, отчего на душе становилось лишь тяжелее.
– Ты грязный убийца! – кричал ползущий к нему ученый. – Ты предал весь мир!
Слова смешивались с гулом от контузии в голове и казались плодом воображения. Может быть, Олег сам их придумал, услышал в галлюцинации – после взрыва он уже не знал, что есть правда, а что вымысел. Он представлял, что где-то существует реальность с живой женой и дочкой и что эта реальность самая настоящая из возможных. Платон тоже слышал слова ученого и был единственным независимым наблюдателем, понимавшим, что все происходит на самом деле в одной на всех вселенной. Не в силах подняться, он вместе с Павлом держал Лию и лишь пассивно следил за развернувшейся перед ним драмой.
– Гордишься властью и своим пистолетом? – кричал подползший в упор к Олегу ученый. – Ну так убей нас всех! Ради этого ты живешь?
Назойливая галлюцинация шумела у левого уха офицера, и не было никакой возможности от нее убежать и спрятаться. Раненное взрывом тело не слушалось почти никаких команд. Стоя на четвереньках, Олег смог приподнять руку с пистолетом и попытался повернуть оружие в сторону ученого, но мышцы не слушались. Поломанная в нескольких местах кисть представляла собой месиво торчащих в разные стороны, рвущих кожу костей. Не в силах направить руку к орущему приведению слева от себя, Олег приложил пистолет к собственному виску.
Гневная галлюцинация ученого продолжала кричать все, что думает об офицере и всей его организации, обо всех людях в сером. Существование злого контуженного ученого мог доказать только Платон, слышавший его со стороны. Но за пределами головы Платона ученого, можно сказать, не существовало, и относительно восприятия Олега Орловича он действительно мог быть плодом воображения – галлюцинацией, во сто крат усиленной взрывом и внутренней драмой потерявшего жену и дочь человека.
Олег чувствовал виском холодное дуло своего пистолета и мечтал воссоединиться с семьей. А еще заткнуть этот жуткий голос.
– Давай же! Стреляй! Моя голова прямо за твоей! Ты ведь этого хочешь? Сразу двоих одним выстрелом!
И Олег нажал на курок.