Незнакомые коридоры давили на сознание ужасающей темнотой, усиливая и без того травмирующий шок от обстрела. С каждым новым шагом гремел новый взрыв, разносящийся дрожью по зданию. Если раньше можно было отвлечься на ярко освещенные стены и пестрое разнообразие комнат или даже на залитую солнцем улицу, видную через дыру на месте целого этажа, то с отключением электричества небоскреб выглядел тем, чем на самом деле стал в тот момент – огромной погребальной урной с прахом всех не успевших из него сбежать. Пятисотметровый левиафан еще совсем недавно, до революции, казался незыблемым символом власти и стабильной жизни страны, но при малейшем осложнении, когда что-то пошло не так, он превратился в колосса на глиняных ногах. Дряхлого и никому не нужного. Его расстреливали из танков, которых у «детей свободы» не имелось. Его расстреливала армия – самая мощная и единственная оставшаяся сила в государстве тотальных запретов. Можно сколько угодно давить неугодных людей, ограничивать свободу слова и мысли, но в любом случае нужно на кого-то опираться. Например, на прикормленных силовиков. И чтобы они помогали и дальше держать мир в узде, им требуется все больше и больше прикормки, все больше власти. Почувствовав аппетит, приходящий в процессе еды, они набьют свои животы до отвала и будут всячески удерживать образовавшийся вокруг всего этого режим. Оказавшись единственной силой, они будут диктовать правительству, что ему делать, а что нет. Поняв, что государство больше всего нуждается в армии только при условии наличия множества врагов, армия начнет их придумывать. Еще и еще, больше и больше, лишь бы потоки еды в их желудки не кончались. И президент в такой ситуации станет заложником собственной власти. Он не сможет ничего изменить. Он будет лишь символом неизменности, не-перемен, чтобы поставленные бдеть над народом генералы смогли держать в своих руках всю тайную власть. Армия из единственной опоры государства вполне логично превратилась в единственного диктатора. Она стала диктовать миру свои людоедские условия. Эти процессы очевидны, как дважды два. Собака, живущая в конуре, считает великим счастьем грызть кости и, если все живое вокруг будет съедено, она без зазрения совести начнет глодать кости хозяина. Никто ведь не ожидает от нее другого. Никто не надеется, что в один прекрасный момент она перестанет быть собакой.
И вот армия увидела, что ее президент ослаб. Армия не хотела никому отдавать свою власть и поэтому решила взять ее официально, у всех на глазах, вывести свои игры из-под ковра. Разгрызть кости атланта. Выстрел за выстрелом она крушила великий памятник архитектуры, не забывая и о «детях свободы».
Пришедший с улицы Альберт знал, что битва проходит на равных, а обстрелы здания ведутся с одной батареи на окраине города. Видимо, ей дана команда на разрушение центрального небоскреба, чтобы свалить символ ослабшего лидера. Постоянная бомбардировка вовсе не означала победу армии. Наоборот, оставалась надежда, что восстание победит. Но, чтобы дожить до развязки, требовалось покинуть приговоренное к расстрелу здание. И еще попытаться по пути спасти Лию. В самоубийственном марше, в темноте незнакомого коридора они пытались найти спасительный лифт. Платон с Павлом несли женщину на руках, а путь им показывали Альберт и Анжелика. Молодые люди бежали впереди, держась за руки в том же порыве любви, который захлестывал Платона многие тысячи километров тому назад. Его сын достал из рюкзака карманный фонарик, взятый еще из метро, и освещал дорогу. Тонкий луч белого света едва справлялся со своей задачей, но надежды на спасение пятерых человек лежали только на нем. Тусклый зайчик бегал по стенам в поисках указателей и по дверям, чтобы среди бесчисленных входов в ненужные кабинеты найти двойные створки с краткой надписью «Лифт».
В темноте звуки взрывов надолго задерживались в голове, и порой было сложно понять, раздается ли новый хлопок или чудит слетающее с катушек воображение. За неимением света вокруг не на что было отвлечься. Весь ужас наваливался на людей изнутри, обволакивая тело пленкой кошмара, заставляя вариться в соку собственных фобий.
Коридор походил на гробницу, а черные двери – на саркофаги захороненных мумий. Еще немного и с бескрайним миром погибели сольются пять новых тел.
– Где же лифт? – плевался словами Платон.
От усталости он еле дышал.
– Должен быть где-то здесь, – тяжело дышал сын.
Стоявшая вокруг темнота настолько окутывала пространство и давила на мозг, что от нее, казалось, исходил тихий гул. Как из тоннеля подземки. Темнота пыталась обнять людей, уложить на ковер и полностью поглотить. Единственным спасением от ее дурманящих чар оставался луч крохотного фонарика. Его белый свет, словно меч, прорубал путь сквозь орды невидимых демонов и злых духов, нападавших вместе с гулом на подсознание из темноты. Пустота пыталась спрятать от человеческих глаз все содержимое здания, но тонкий луч света все-таки нашел вывеску возле лифта. Вот она, спасительная возможность в очередной раз не умереть.