В восемь рук они раскрыли створки дверей на полметра и увидели перед собой сразу два этажа, разделенных перекрытием на уровне груди. В темноте доживающего свои последние мгновения здания фонарик был единственной надеждой на спасение. Неохотно мрак расступался перед его узким лучом, но потом вновь заполнял собой все пространство. Свет разводил мглу, как вилы разгоняют воду, не оставляя после себя следов, но даже такой крохотной возможности что-то увидеть было достаточно.
Не дожидаясь окончательного падения лифта, все начали выбираться из него. До пола нижнего этажа было больше метра, поэтому пролезали и спрыгивали аккуратно. Первым решил выйти Альберт, чтобы снизу помогать матери и Анжелике. Он держал фонарик в зубах и ловил женщин на руки. Сначала одну, потом вторую. Взрывы не утихали.
– Теперь ты, – сказал Павел, когда в лифте осталось только двое взрослых мужчин. – Я подстрахую.
Платон попытался ответить вежливостью и пропустить друга вперед, но из-за спешки передумал становиться галантнее его и полез в наполовину открытые створки. Фонарик сына подсвечивал проход, а руки стоящих на этаже помогали быстрее спуститься вниз. Потом раздался очередной, очень громкий хлопок, и Платон инстинктивно прыгнул вперед, от греха подальше. Старые книги и фильмы говорили ему, что оставаться наполовину высунутым из лифта довольно опасно. Особенно если он может упасть.
Так и произошло. Едва Платон спрыгнул на черный пол этажа, повалив собой сына, лифт соскочил с тормоза и полетел вниз. Только что стоявшая на месте кабина в одно мгновение исчезла, и лишь жуткий скрежет сопроводил ее недолгий полет. В ужасе Платон бросился к открытой шахте, но в темноте не получалось ничего разобрать. Когда наконец к нему присоединился поднявшийся с пола Альберт и посветил вниз фонариком, стало видно застрявшую этажом ниже кабину.
– Павел! Ты как? – крикнул Платон.
В ответ тишина. Он кричал еще несколько раз, пока новый взрыв не заглушил его голос, вынудив замолчать.
– Что делать? – спросил сын.
Хороший вопрос. Самый лучший из тех, на которые нет правильного ответа. Можно было сделать все что угодно, и это в любом случае не могло привести ни к чему путевому. Можно было вообще ничего не делать, и вероятность смерти всех пятерых осталась бы на том же запредельно высоком уровне. Платон закрыл глаза, чтобы хоть немного успокоиться, и понял, что на него еще сильнее навалились гудящие мысли. Он ощутил тепло Лии, взявшей его за руку и посмотрел в ее сторону, но, не имея возможности ничего различить в кромешной тьме, лишь сердцем почувствовал, как смотрит в прекрасное, навсегда поселившееся в его памяти женское лицо.
– Мы в любом случае не знаем, куда бежать, – сказала она.
– Разумеется, – пробормотал Платон. – Павел без промедления вернулся за мной в тот затопленный тоннель, поэтому мы просто не можем его здесь бросить. Надо спуститься за ним.
Последняя фраза оказалась тем самым избитым примером, когда сказать проще, чем сделать. На далеком этаже незнакомого небоскреба и при ярком свете было немудрено затеряться, а в полной тьме да еще с наступающим на пятки страхом оказаться заживо похороненными под грудой бетона можно было сойти с ума от ужаса. Буквально на ощупь беглецы пошли вдоль стены черного коридора, не имея ни малейшего представления, что находится в других его местах. Бурное воображение подсказывало, что там могли скрываться опасные звери, орудия пыток, мины, снаряды или просто затаившиеся враги. Сломленная жуткими взрывами нервная система говорила, что в любой момент кто-то мог выпрыгнуть из темноты, и приходилось сжимать волю в кулак, чтобы убедить себя, что никого в здании уже нет, хотя доказательств этому не существовало.
Одинокий луч фонарика освещал стены и помогал читать надписи на табличках. Четверка выживших держалась за руки, чтобы не потеряться в наполненном грохотом взрывов здании, где даже твой крик может никто не услышать.
– Я помню, что лестница была возле обычного лифта, – говорил Платон, нащупывая ногами осколки стекол и перешагивая их.
Жена, чтобы не пораниться, ступала за ним след в след. Она еще не пришла в себя после пережитого потрясения. Все вокруг казалось чужим. Она помнила женщину по имени Лия, приехавшую в Александрию и попавшую в это здание, но считала ее посторонней, не могла связать обрывки воспоминаний с собой, не могла понять, что такое «она». Даже собственные слова казались незнакомыми. Чужая женщина в ее голове понадеялась, что это скоро пройдет.
– Я помню, что обычный лифт был по центру у дальней стороны здания, – продолжал Платон. – А где находится этот наш президентский лифт? Мы ведь нашли его в темноте. Альберт, ты помнишь, как далеко от лестницы мы прошли?
– Ума не приложу, – бросил сын в сторону, откуда раздавался голос отца. – Не могу представить себе схему коридоров, не понимая, где нахожусь.
– Ладно, ищем дальше. Главное – не разделяться, а то окончательно потеряемся.