Он сказал это с такой яростью, что бывшему священнику ничего не оставалось, как ползти следующим. Его побелевшая от мраморной пыли ряса мелькнула в черной дыре посредине стены. Гибкий канал снабжения сотрясался от взрывов и немного отошел от стены, пустив внутрь скромные лучи света.
– Теперь ты! – крикнул Платон девушке.
Он чертовски хотел пойти следующим, чтобы, не дай бог, не умереть и не оставить Лию и сына одних, но приличия требовали от него пропустить Анжелику вперед.
– Нет, я боюсь! Там очень узко и темно! – к счастью для Платона, ответила девушка.
Он не стал ее уговаривать и первым бросился в трубу, вслед за любимой семьей. Может быть, он тоже боялся тесного пространства и темноты, но никакие страхи не могли помешать пойти вслед за родными людьми. Здание уже трещало по швам и, наверное, даже начало оседать на взорванных снизу опорах, но гибкая труба продолжала растягиваться, оставаясь прибитой к стене, и не позволяла вдоволь прочувствовать весь ужас нахождения в эпицентре самого колоссального обрушения за всю историю человечества. По крайней мере с момента Великого разлома.
Анжелика осталась одна в чужом месте. Ее одолели сразу три всадника ужаса – кромешная тьма, непроглядный дым от охватившего дом пожара и пелена горьких слез, вызванных ненавистью к себе и своему глупому страху войти в черный проход. Одно крохотное отверстие, дарующее спасение. Один шаг, и ты на свободе. Один непозволительный страх, и ты мертва.
Пищепровод уже так сильно отошел от стены, что лучи света пробивались в комнату, показывая, насколько она задымлена. Внезапно из темноты пугающей трубы показалась рука Платона. Этого маленького движения было достаточно, чтобы привести Анжелику в чувство. Воспользовавшись последним спасительным шансом, она ухватилась за эту руку и влезла внутрь своих личных кошмаров. Вопреки ее ожиданию смерти, страхи сразу же развеялись, не причинив девушке никакого вреда. Вместе с ее движением вперед они расступались, и даже если казалось, что она обязательно задохнется и умрет внутри узкой трубы, то это случится в каком-нибудь другом ее месте, а не там, где она была сейчас. Ведь вокруг нее был простой подвесной тоннель. Да, тесный, да, темный, но не желающий девушке зла. Внутри него, в отличие от пугающих далей, все было спокойно и безопасно. Она так и продвигалась за Платоном, чувствуя, как ее фобии остаются позади либо ждут впереди. Страхи жили везде, кроме того волшебного места, где она находилась. Повторяя про себя: «Где я, там безопасно», – Анжелика проползла все пятьдесят метров, отделявших одно здание от другого. Она так сильно увлеклась борьбой с собственными кошмарами, что не заметила, как дальний конец трубы, в который она совсем недавно боялась залезть, уже полностью оторвался от небоскреба-атланта и полетел вниз. Тело девушки дернулось вслед за ним, но схватившие ее сильные руки не позволили ей упасть вместе с кишкой пугающего монстра, коим ей казалась труба. Вся конструкция полетела на лежащую внизу улицу, не издав никакого звука.
– Все хорошо, детка, ужас уже позади. – Шокированная Анжелика слышала заботливые голоса и не могла осознать, с чем связано такое внимание.
Она рыдала, не в силах даже стоять на ногах, но и этого не замечала. Уткнулась лицом в плечо державшего ее Альберта, а тот в свою очередь гневно смотрел на отца, обманувшего своего сына, хитростью заставившего его лезть первым и бросить девушку.
«Главное, что ты был в безопасности, – думал Платон. – Родишь своих детей и поймешь, насколько они важнее чужих».
Когда эта вспышка ненависти ослабла и затмилась гораздо более сильными чувствами страха и голода, отец и сын забыли о конфликте и вернулись в новый для них мир соседнего здания. Точнее, уже небоскреб правительства, откуда они с таким трудом выбрались, оказался соседним, а этот семидесятиэтажный распределительный центр стал для них новым прибежищем. К счастью, его никто не обстреливал и яркий свет наполнял собой каждый угол набитой коробками комнаты. Сын продолжал смотреть в глаза своего обманщика-отца, но злость постепенно уступала место прощению и любви. Вот она, великая сила семейности и родства. Вдобавок Платон улыбался, что сводило на нет гнев сына. Альберт не смог выдержать этой улыбки, убеждающей его в правильности действий отца, и вопреки его юным бунтарским желаниям примирительно улыбнулся в ответ. А потом их отвлек чудовищный шум.