Так, в спокойствии нагревающейся кастрюли, и продолжал жить мир за пределами Александрии. Только висящая в воздухе тяжелая атмосфера намекала, что не все в порядке. Люди почти не разговаривали друг с другом, прячась за гнетущими масками безразличия, и пытались молчанием скрыть проблему, будто она исчезнет, если ее не упоминать. Они продолжали ходить на заводы, даже когда с владельцами бизнеса и министерством госпланирования прервалась всякая связь. По инерции, по привычке все продолжали жить прежней жизнью. В обесточенных душных офисах, мучаясь от жары, клерки сидели за столами и механически перекладывали бумаги, печатали на машинках новые документы. Их начальники, скрывая волнение, подписывали бессмысленные поручения. Никто не знал, что будет на следующий градус, но все надеялись своими действиями максимально продлить привычную им жизнь. Сарафанное радио успело разнести сообщения о восстании и крахе режима, поэтому даже урезанный талонами рацион перестал вызывать у людей отвращение. Все были рады даже ему. Лишь бы не стало хуже, лишь бы закипающая в кастрюле вода не становилась горячее. Люди разбирались в законах физики еще хуже, чем в политике. Огонь под ними уже нельзя было погасить, но все цеплялись за спасительную соломинку мирного и спокойного уклада жизни. Будто, если они продолжат включать пустые станки или перекладывать пустые бумаги, жизнь останется прежней. Никто не хотел признаваться в самообмане, в том, что исповедует карго-культ. Этот термин появился после Великого разлома, когда в одном затерянном городе были найдены одичалые люди, оставшиеся без технологий сложнее заостренных палок и топоров. Но в их разрушенных библиотеках лежало много журналов с красочными картинками древней роскошной жизни. Они видели, как счастливые семьи прошлого доставали из холодильников несметное количество еды, как ездили на быстрых автомобилях. Неотуземцы стали копировать эти блага цивилизации единственным доступным им способом – высекая их из дерева, в надежде, что в деревянном холодильнике появится еда, а деревянные копии автомобилей начнут ездить так, как изображено в журналах.
Вот и теперь даже самые развитые остатки человеческого общества скатились до этого самого карго-культа. Стараясь удержать спокойствие мирной жизни, люди каждый градус запускали свои пустые станки, печатали одни и те же документы и даже водили опустевшие грузовики, лишь бы дольше оставаться при деле. Даже начальники с остатками надежды на лицах выдавали им зарплату – те самые талоны на еду, ставшие последним доказательством существования цивилизации. Последним доказательством развитой жизни, на котором, как бусинки на тонкой нитке, держались все остальные понятия развитого общества – работа, отдых, развлечения, учеба детей. Телевидение продолжало повторять последние выпуски передач с одними и теми же гостями, даже не меняя тему, потому что новых тем не было. Как в ежеградусной театральной постановке, в передачах отличались некоторые интонации или движения ведущих, создавая хоть какое-то разнообразие. Сидящие у телевизоров радовались, что в этот раз гость произнес совершенно другую фразу в ответ на заданный ему в сотый раз, уже заученный всеми вопрос. Для зрителей, совершающих на работе одни и те же пустые действия, это было отдушиной. Крохотным лучом надежды на то, что не все так плохо, что идущий из их закипающей кастрюли пар унесет с собой часть тепла.
По такому же принципу жила и деревня. Сельчанам было даже легче – они обеспечивали себя и могли протянуть чуть дольше городских. Выращивать что-либо было сущим кошмаром, приходилось вращать в пространстве огромные массы земли, чтобы жизнь в ней текла и росли столь нужные людям фрукты и овощи. Когда поступления новой техники и запчастей из разрушенной бунтом Александрии прекратились, стало еще сложнее растить урожай – приходилось по старинке полагаться только на ручной труд. Но, с другой стороны, этот же самый виток технологического упадка требовал для поставок в город все меньше еды. Когда приезжал очередной курьер на тяжелом грузовике, сельчане лишь пожимали плечами и вручали ему одну тонну овощей вместо обещанных двадцати. Однако самым чудовищно-прекрасным являлось то, что водителю фуры было плевать. Он радовался, что деревенский старейшина подписывал его документы – это означало, что водитель был при деле, когда многие из его товарищей работы уже лишились. Довольный, он уезжал почти пустой, а грохот немногочисленных ящиков с овощами в заполненном лишь на пять процентов грузовике согревал его сердце, сообщая, что, в отличие от некоторых коллег, он принесет обществу хоть какую-то пользу.
По такому вектору жило общество. По единому на все времена архетипу. По всем законам тогда еще неизвестной психоистории.