Природа отвечала мягкими объятиями травы вдоль узкой полоски дороги, оставленной лишь для того, чтобы по ней смог промчаться красный кабриолет. Как рыба, он проплывал сквозь зеленые, колышущиеся от создаваемого им ветра кусты. Похожая на поверхность воды растительность зыбилась волнами радости в глазах двух несущихся через нее людей. Лобовое стекло высилось над автомобилем, напоминая плавник. Большая красная акула пробиралась через метафизическую стихию природы, объединив в себе всю ее красоту.
– Как же очаровательно, – простонала Лия.
Из ее глаз ручьями текли слезы. Обычно твердая и волевая женщина уже не могла сдержать эмоций. Слишком ослабила ее жизнь постоянной беглянки. Даже хуже, чем беглянки. Та хотя бы видит, от чего бежит, и имеет возможность спрятаться и в конечном счете спастись. А Лия бежала, как обреченная жертва с бомбой внутри головы, и никуда не могла от себя деться. Каждая ее слеза равнялась километру пройденного в этой погоне пути.
– Люди живут в своих четырех стенах и не видят настоящей, истинной красоты, – произнес Платон и обнял жену свободной рукой.
Чтобы растянуть удовольствие, возможно, последних градусов жизни, они останавливались на обочине и ходили гулять по траве. Они уже не могли так беспечно бегать и кувыркаться, как в молодости. Наслаждение скоростью и красотой имело обратную сторону – они очень быстро состарились. Их персональные хронометры на запястьях уже отмеряли седьмую тысячу километров – возраст, когда нормальные люди уже давно сидят дома на пенсии и пользуются всеми благами, накопленными за долгую жизнь, смотрят телевизор и разговаривают с друзьями по телефону, вспоминая бурную – разумеется, по меркам неподвижного общества – молодость.
Платон и Лия уже настолько состарились, что знакомые из Фрибурга не смогли бы их узнать. Да что там знакомые, даже их полицейские фотороботы уже мало походили на двух немощных стариков. Их лица покрыли морщины, кожа истончилась, одряхла, всюду проступили бледно-коричневые пятна – верные спутники любого обитателя дома для престарелых. Солнце нещадно делилось с ними своим жаром, и на загоревшей коже любой изъян сразу же бросался в глаза. Жизнь в дороге, под опаляющими лучами добавила излишние моршины. Как же хорошо, что вместе с молодостью угасало зрение, и недостаток зрительной информации компенсировали образы из прошлого. Платон с Лией даже не замечали возраста. Они помнили друг друга совершенными, молодыми. Сознание отказывалось принимать дряхлых стариков за самих себя. Они не обращали на это никакого внимания, доверяя только памяти и самым убедительным в мире чувствам.
– Ты прекрасна, – повторил Платон в тысячный раз, остановив этими словами не только мгновение, но и слезы жены.
Весь мир замирал, когда он это произносил. Даже несущаяся на огромной скорости жизнь останавливалась, чтобы Лия почувствовала момент и насладилась любовью и заботой близкого человека. Красота слов зависит от ситуации, в которой они произнесены. Так вот в той ситуации это были самые чудесные в мире слова. Они останавливали саму скорость. И только когда эффект от них заканчивался, жизнь вновь возвращалась на круги своя – машина продолжала нестись по дороге, далекие холмы и близкие деревья кружились в вальсе оптической перспективы, а волосы развивал невидимый попутчик всех путешественников – поток встречного воздуха. Женщину очень легко сделать счастливой, главное найти нужный момент.
– Интересно, твой Шпильман все ее жив? – спросила Лия, вытирая остатки слез.
– Надеюсь. Без него наша поездка не имеет смысла, – ответил Платон непривычно старческим голосом.
– Так же мы думали и про Александрию.
– Я верю в хэппи-энд, – сказал он и поцеловал свою любимую старушку.
Километры тянулись один за другим. Покрытые лугами долины сменялись сухими холмами, сосновые леса чередовались с березовыми. Иногда дорога поднималась так высоко, что можно было разглядеть бескрайние пространства до самого горизонта. Тогда Платон останавливал автомобиль и вместе с Лией выходил погулять на фоне величественных пейзажей.
Раскинувшиеся под ногами просторы походили на целые космические миры, столь далекие от жизни городского человека, застрявшего в четырех стенах. Земля рябила лесами, как море волнами. Подъемы холмов сменялись впадинами долин. Пушистое покрывало бескрайней зеленой листвы наряжало поля и возвышенности, скрывая их от посторонних глаз. Природа, так же, как и женщина, всегда красивее одетая – ничто не мешает воображению нарисовать безупречную красоту, вместо созерцания пошлой неидеальной формы.
– С каждым разом виды все лучше, – вдохновленно протянул Платон.
– Это потому, что мы уже ни черта не видим, – ответила Лия.
Там, где не справлялись глаза, наступал черед памяти, насыщающей любую картинку образами самых прекрасных из пережитых чувств.