Но у такого подхода есть и свои минусы – мы оказались на двухсотом километре без пищи и сил ехать дальше. Понимая, что дальше будет только хуже, Платон остановил машину на обочине, и мы стали искать что-то съестное. Вокруг плыли волнами золотые луга с ютящимися между ними березовыми рощами. Земля пологими, уходящими вдаль холмами лежала между узкими впадинами – местами протекающих там ручейков. Дорога утопала в пышности нетронутой человеком природы, и, если бы мы не находились тогда на дороге, то не смогли бы ее найти. Тонкая серая лента автотрассы с двумя разделенными белой линией полосами пряталась между полями неухоженной дикой пшеницы, и только возвышающийся на метр красный кабриолет давал хоть какой-то ориентир и не позволил бы заблудиться даже на расстоянии в километр. Мы застряли посреди огромного нехоженого пути длиной в целую жизнь между двумя отдаленными городами. Людей тут, конечно, не было, и никто не проезжал. Теоретически могла появиться какая-то фура, но ждать целую вечность этого из ряда вон выходящего события мы не могли. На ближайшем знаке не было никакой информации о закусочных, а красовалось только число пройденных километров – что-то около двухсот. Я пишу это уже после, в дороге. Тогда было не до ведения градусника, нужно было срочно найти еду. Весь путь от мотеля до крайней точки функционирования наших голодных тел пейзажи были похожими, и мы продолжали ехать вперед в надежде, что станет лучше и появится новый мотель. Но лучше не стало и после остановки мы вышли на желтое пшеничное поле с грубыми, как тростник, стеблями мощных ростков. Они царапали руки и почти не имели зерен – я не могла представить, как готовить из этого хлеб. Шаг за шагом я только набивала себе ссадины и синяки, молясь, чтобы это ужасное поле наконец-то закончилось. Платон раздвигал стебли, как мог, но за неимением острого мачете, он просто сильно отгибал упругие колосья в сторону, и иногда они отпружинивали, сильно ударяя нас по лицу. Так или иначе, мы смогли выйти к роще с многочисленными кустарниками между полем и лесом. Наткнувшись на мерцающие под солнечным светом ветки, мы увидели только несколько торчащих на них засохших косточек ягод. Все было объедено сотнями сидящих на деревьях птиц. Неужели это конец? Я была на грани отчаяния, но, заметив мое состояние, Платон спустился чуть ниже к ближайшей струящейся между кустами речке и наполнил нашу единственную бутылку родниковой водой. Так прекрасно было смотреть, как он ухаживает за мной – мужественный, заросший бородой после двухсот километров поездки. В тот момент он походил на Робинзона из нового рассказа про необитаемую планету, и мне это нравилось. Мы утоляли жажду и веселились на маленькой лужайке между кустами, словно на пикнике. Голодные, как какие-то праноеды, но счастливые, как одурманенные грибами викинги перед смертью. Не в силах двигаться, я лежала спиной на траве и пересказывала Платону сюжет книги об этих фантастических северных путешественниках. Он сидел рядом, подогнув одну ногу и уперев бородатый подбородок в колено, ласкал мои волосы, пытаясь превзойти в этом солнце.
– Не верю, – комментировал он мой рассказ. – Не могут люди в здравом уме плыть через океан, как эти викинги. Даже если по ту сторону безбрежной воды есть другая земля, им пришлось бы остаться жить на ней, без возможности вернуться назад.
– Но это же фантастика, – говорила я. – Не все там бывает правдоподобно. Но мне хочется в это верить. Иначе как люди заселили всю освещенную солнцем половину планеты, если не через самопожертвование путешествия в один конец?
– Ну, официальная религия – церковь инопланетных создателей – считает, что нас селекционировали инопланетяне, неподвластные законам физики. – Платон повторил известный всем факт. – Построили нам города, вырастили людей, стерли всем память и улетели восвояси.
– Я в это не верю. Мне ближе теория о постепенной эволюции и расселении людей из одного места происхождения по всей планете путем такой отважной альтруистической колонизации.
– Может, ты и права. Сестре такое нравилось, постоянно меня убеждала, – ответил Платон и задумался. – Интересно, как там она.
– Можем послать им весточку, если доберемся до цивилизации, – предложила я. – Ты ведь знаешь их адрес?
– Да, знаю, куда они уехали, – с грустью ответил он. – Мне там, кстати, места не нашлось. Возможно, я ассоциировался у мамы с отцом.
– Ну ладно тебе, не расстраивайся. – Я погладила его по ноге. – Смотри, опять эти птицы.
Я взяла себя в руки, вернулась из состояния застилающей мысли хвори и уже сама пыталась поддержать друга. Чтобы получить от мужчины помощь, я должна была сначала помочь ему, воодушевить, вдохновить, направить в нужное русло. Я заговорила о птицах – ничего особенного на первый взгляд, но доза моей поддержки была выверена с точностью до миллиграмма, и он сказал то, что навсегда вывело его из френдзоны и сделало мужчиной в моих глазах.
– Я пожарю этих чертовых птиц, – сказал он. – Хочешь ты или нет, но я это сделаю, чтобы мы не умерли с голоду.