Изможденная голодом и тошнотой, я слишком остро воспринимала ощущения от всех органов чувств. Слишком сильным был солнечный свет, слишком громким журчание отдаленного ручейка, слишком нервными были движения Платона, но смысл его слов отпечатался в моей голове самой романтический сценой, которая когда-либо происходила в моей жизни. Возможно, всему виной наше бедственное состояние и вызванное им возбуждение всех нервных клеток с вдохновением, способным явить даже лики святых, финальный экстаз, отголоском которого служит пресловутый свет в конце тоннеля. В тот миг я решительно уверилась, что ему рано еще появляться.
Глупые черные птицы, отвратительные на вид, но единственные в радиусе двухсот километров источники пропитания, способные нас спасти. Они неподвижно сидели на ветках, не в силах взлететь. Метры их вечной жизни были давно сочтены. Платону даже не пришлось никого убивать – живущие в своем измерении пернатые в упор не хотели замечать незнакомый их миру человеческий силуэт, но стоило парню дернуть за ветку, как реальность ворон в буквальном смысле зашаталась, и они с криком взлетели вверх. Некоторые пролетели всего пару метров по дуге вокруг дерева, чтобы найти безопасную ветку, но, позабыв, как надо держаться когтями, и лишившись последних сил, упали замертво на высохшую траву. Каждая пятая птица валилась к ногам парня, являя собой подношение природы ее покорителю – человеку. Платон вошел во вкус, дергая поочередно все ветки, как ребенок, впервые попавший в лес. Птицы умирали от последних в своей жизни движений, даже не сознавая, что их спугнуло. Я смотрела на дикое зрелище живодерства, но понимала, что в мире дикой природы либо ты будешь питаться падалью, либо стервятники будут питаться тобой. Наши жизни безусловно были ценнее жизней никому не нужных, бесполезных для леса птиц, ведь до смерти им оставались считанные метры. Я успокаивала себя мыслями, что природе от них никакого толка, а Платон собирал за хвосты бездыханные тушки. С видом вернувшегося с добычи охотника он подошел ко мне вплотную, вызвав на моем лицо неконтролируемую улыбку девушки, потаенные мечты которой становятся явью. Прильнув друг к другу, мы обессиленно поплелись в сторону блестевшей сквозь высокие ряды пшеничных колосьев красной машины.
– Почему мы не взяли валежник? – спросила тогда я.
– А какой смысл? – ответил он. – Даже если удастся развести огонь, чего я никогда не делал, как мы сможем его перемещать в пространстве, чтобы мясо готовилось?
Ведь правда! Я снова была шокирована безысходностью нашего положения, но уверенность держащего меня под руку парня подсказывала, что у него есть запасной вариант.
– Мы же не будем есть их сырыми?
– Конечно, нет, – твердо ответил он.
Машина стояла на обочине пустой до горизонта трассы. Спасительная и смертельно опасная, никому не нужная, кроме нас. Черные тушки мертвых ворон упали на землю перед капотом. Платон усадил меня на пассажирское сидение, а сам начал обходить машину.
– Мы что, поедем дальше? – спросила я.
– Да, надо же мясо обжарить.
И как только он открыл массивный капот, я все поняла. Огромный горячий двигатель, ревущий, как львиный прайд, сверкал гладкой стальной наготой, которую я прежде могла видеть со своего сиденья только через узкую щель возле дворников. Платон, как заправский охотник, решил поджарить добычу прямо под капотом машины. Брезгливо взял первую черную тушку и пытался приловчиться, чтобы ровно положить ее на не очень удобный для жарки движок. У чересчур голодных людей, коими мы тогда были, слюнки текли даже от такого гадкого зрелища. Но стоило мне представить, что я пытаюсь разжевать мясо с прилипшими к нему жареными перьями, как желудочный сок мигом вырвался на свободу. Я только успела выставить голову из окна машины, и рвотный рефлекс выдавил наружу его тонкую струйку. Таким образом я поняла, что имею аллергию на перья.
– Подожди! – крикнула я, вытирая губы и выходя из машины. – Надо их ощипать.
В багажнике рядом с коробками ворованных лампочек мы нашли ремонтный набор, а в нем – маленький нож. Кривясь и сдерживая с новой силой накатившую тошноту, я собрала с земли мертвых птиц и разложила на ровном заднем багажнике, таком же большом, как и передний капот, взяла в руку нож и попыталась обработать первую птицу, но желудок снова скрутило так, что я с трудом смогла устоять на ногах. Согнувшись пополам, я просто выдыхала кислый воздух, не в силах пошевелиться, и с виду больше походила на астматичку, чем на тошнотика, но Платон все понял.
– Давай я разделаю, – сказал он. – А ты, если можешь, протри от пыли двигатель и внутреннюю поверхность капота.