Господи, я уже говорю как старуха! Точнее пишу. Но правда остается правдой – оторвавшись физически от связывающей меня с подружками моды и одних на всех увлечений, парней и выпивки, я не нахожу никакой другой связи с ними. Никакая это была не дружба. А вот с Платоном, жившим в соседнем доме и не разделявшим наших увлечений, тогда казавшимся совершенно чуждым, словно пришелец с другой планеты, я теперь чувствую самую крепкую связь. Хотя мне и сравнивать-то не с чем – это единственная в моей жизни душевная близость. Была единственной, до последнего момента, пока внутри меня не образовалась новая жизнь.
Говорят, беременность принято растягивать на три четверти солнечного круга, чтобы женщина привыкла к осознанию рождения в ней новой жизни, освоилась с изменившимся набором разбросанных взрывом гормонов и все такое. Но у меня есть только пара градусов, не больше, иначе приступ меня убьет. Поэтому, как только начинается головная боль, мы мчимся дальше. Все чувства переворачиваются с ног на голову, я теряю понимание происходящего, словно выброшенный в открытый космос человек. Свет солнца мне кажется темнотой, а закрывая глаза, вместо темноты я оказываюсь в удивительном мире красок. Они раскручиваются из центра мироздания, как распускающиеся цветы бесконечной последовательности Мандельброта, плавно меняя свой цвет, как природа оттенки пейзажей. Я будто попала в застенки лабораторий Шестого рейха на темной стороне Земли, которым нас пугает правительство, и надо мной проводят безумные наркотические эксперименты, проверяя, какую дозу первитина может выдержать человек. Вены бурлят коктейлем из всей периодической таблицы химических элементов. Сознание отключается, я не могу ничего понять, просто пишу заметки, интуитивно подставляя слова.
Платон едет очень медленно, уже наплевав на риск возможной погони. Просто сохраняет минимальную скорость, чтобы меня не разбил новый приступ. Он сказал, что при беременности они нежелательны. Единственный адекватный человек в радиусе многих километров пытается спасти и меня, потерявшую связь с реальностью, и нашего будущего ребенка. Чертовы деревья возле дороги кружатся в вечном шторме бескрайнего океана одиночества, не позволяя разглядеть ни единого островка жизни поблизости.
Один раз Платон даже попытался залезть на сосну, чтобы, подобно тому случаю со скалой, поискать вдалеке признаки цивилизации, но я запретила. Не хватало еще, чтобы мой единственный защитник сломал ногу и мы бы оказались лицом к лицу с поджидающим свой момент приступом. Приходилось довольствоваться видом, открывающимся на резких подъемах дороги, когда оказываешься на несколько метров выше всего тебя окружающего. Ничего, кроме сосен и далеких гор с растущими на склонах деревьями, словно камни с мягким слоем зеленого мха, расположенные вблизи. Только вот эти огромные исполины лежали в десятках километрах от нас, но для меня под переизбытком химии в мозге ничем не отличались от покрытых мхом валунов у дороги. А еще эти птицы… черные звезды, притягивающие свет, вместо того, чтобы его отдавать. Кутерьма красок, вакханалия слов. Стоило нам избавиться от опасности городов с их полицейским розыском – запастись топливом и едой на тысячи километров, как ситуация перевернулась с ног на голову и из-за беременности мы теперь остро нуждались в каком-нибудь клочке цивилизации, где хоть что-то знают о родах и новорожденных детях. Такая вот долгожданная свобода, обернувшаяся необходимостью снова искать людей. Кто-то великий сказал: дайте человеку все, что он желает, и он объявит, что его обманули.
Дошло до того, что мы начали останавливаться каждую сотню метров, чтобы дать мне возможность хоть как-то прийти в себя, а заодно чтобы и нам обоим свыкнуться с увеличившимся на тысячу километров возрастом, превратившим нас во взрослых женщину и мужчину. Платон беседовал со мной как психолог, помогая ухватиться за остатки разрушенного гормонами и старостью сознания – шутка ли, абсолютно другой человек и внутри, и снаружи меня. А еще одна новая жизнь, тоже внутри, уже шевелила своими протоконечностями.
Мы подолгу стояли посреди пустой дороги, обеспеченные едой, водой, топливом и кровом, если таковым можно назвать салон полюбившейся нам машины, ставшей в буквальном смысле членом нашей семьи, ожидавшей еще пополнения. Я пыталась прийти в себя, вспомнить, кем раньше являлась, собрать из руин сознания остатки знакомой мне всю прошлую жизнь девушки Лии. До новых приступов головной боли, заставлявших снова тронуться в путь. Это было хождение по лезвию бритвы, по тонкому льду. Мы брали максимум покоя, какой только могли взять у постоянных приступов боли.