Он нашел в траве на пыльной обочине торчащие из земли концы двух стальных труб, на которых обычно держались дорожные знаки, внимательно осмотрелся по сторонам. Слева от дороги низкие лиственные деревья, типа молодых кленов, стояли достаточно далеко от обочины, что позволяло видеть слегка возвышающиеся холмы, пологими ярусами уходящие вдаль, как бесконечные ложи театра природы, любовавшейся в тот момент происходящей на дороге сценой. По правую же руку земля очень плавно, едва заметно уходила вниз, унося ступенчатую зеленую террасу в невидимую даль. За смешением пронзающих воздух кленов и белых берез ничего конкретного не наблюдалось, разве что в одном месте между деревьями виднелась значительная прореха.
Платон решил сходить туда на разведку, оставив машину заведенной и показав мне, как управлять ею, если внезапно заболит голова. Я осталась сидеть на водительском сидении с непривычно большим, торчащим прямо в меня рулем, медленно привыкая к окружающей обстановке и расслабляясь в очередном катарсисе принятия себя и всех своих прожитых градусов, а мой мужчина изучал странности на дороге. Через сто метров после обрезанного знака он углубился в прореху между деревьями и пропал из моего поля зрения. Не знаю, как долго он самоотверженно там ходил в поисках спасения для меня и ребенка, но я смогла прийти в себя и написать эти заметки в свой градусник, уже давно перешедший за середину пустой, незаполненной автосервисом книжки.
Мне опять повезло. Если так можно сказать о девушке, вынужденной нестись к своей смерти, лавируя между приступами головной боли. Если отбросить этот незначительный факт, то удача вновь оказалась на моей стороне. Платон вернулся из небольшого пролеска с довольным лицом и, помогая мне пересесть на пассажирское сидение, сообщил:
– Там есть какой-то поселок.
– Далеко? – спросила я.
– Километрах в десяти, несколько домиков. Мне кажется, я даже видел движущихся людей.
– Или ты, увидев какие-то пятна в глазах или летающих птиц, принял желаемое за действительное. – Я отнеслась с недоверием к его столь туманному наблюдению.
– Ну, птицы, конечно, имеют крылья, но с чего им летать? – резонно ответил Платон. – Они же тогда сразу, ну или почти сразу умрут. И я смотрел на то селение с довольно близкого расстояния. Там было от силы два километра.
– Ладно, бессмысленно спорить, – положилась я на случай. – Другого выхода все равно нет.
И мы поехали по заросшей бурьяном тропе, оказавшейся разбитой старой дорогой, повернувшей от трассы как раз в ста метрах после того места, где должен был стоять знак.
– Мне кажется, они неспроста спилили тот указатель, – сказал Платон, когда мы уже углубились в пролесок. – И так хорошо замаскировали поворот. Помнишь, в тот мотель с безумной старухой вела очень даже заметное издалека дорога, хотя на ней даже асфальта не было. А тут он есть, значит развилка более основательная, но дорогу видно, только если присмотреться.
– Типа эти люди не хотят видеть непрошенных гостей?
– Вроде того.
– Думаешь, нам что-то угрожает?
– Есть вероятность. Но если мы решим рожать посреди трассы, то и ты, и ребенок точно окажетесь в большой опасности, так что пофиг.
Мы решили – будь что будет и, как в любом случае обреченные на смерть гладиаторы, почти без страха въехали в угодья какой-то скрытой от остальной цивилизации общины.
Признаки дороги полностью пропали у нас под колесами, когда мы приблизились к обжитым усадьбам. Они все были видны нам, а значит все жители разом могли видеть нас. Совсем в стороне, почти у самого опоясывающего деревню дубового леса громоздились старые амбары из высохшего под постоянным солнечным светом дерева, утопающие в желтых полях дикой пшеницы, какую мы видели при нашей первой охоте на птиц. Чуть ближе к воображаемому центру раскинувшейся слишком далеко в пространстве деревни располагались загоны для скота со стоящими неподвижно овцами и коровами внутри своих непрочных оград. Кое где деревянный забор был повален, но скотина и не думала убегать. В нашем мире смерти от расстояний и жизни в неподвижности такими самоубийцами были только мы с Платоном. Даже коровы были умнее нас и просто стояли на месте, без необходимости щипать траву и давать молоко. И без приступов головной боли, разумеется. Непонятно, сколько десятков, а может, и сотен солнечных градусов они находились в своих развалившихся загонах. Еще ближе к центру поселка, в радиусе сотни метров от него, располагался сдвоенный круг тех самых жилых двухэтажных домов. В белом сайдинге и с высокими окнами на каждом этаже, они венчались покатыми черными крышами под черепицей. Я насчитала двенадцать усадьб – иначе такие огромные по обычным меркам строения не назвать – шесть по левую руку от дороги и столько же по правую. В окнах виднелись лица, но никто не спешил выходить. Некоторые люди сидели на верандах в неподвижных креслах, в их глазах застыло недоверие. Ну, конечно, мы ведь нарушили покой так искусно скрывавшейся от чужих глаз общины.