Он встал с лавки, поднялись и четверо его пожилых друзей. Все вместе мы прошли к зданию храма цвета серой скалы. Он был один в один похож на наш университет, перестроенный как раз из библиотеки. Благодаря не поддающимся огню каменным блокам снаружи оно выглядело вполне презентабельно, и только зайдя внутрь, мы увидели ужасные последствия пожара для тысяч отпечатанных книг – трудов целой эпохи. Стеллажи стали просто прилипшим к стенам углем, эдаким барельефом на мавзолее потерянной цивилизации. Высокий конусообразный потолок закоптился до непроглядного черного цвета. Таким же был и расчищенный от мусора и обломков пол, застланный по центру длинной ковровой дорожкой, ведущей к расположенному у противоположной от входа стены импровизированному алтарю со свечами – единственной прибранной части помещения. На высоте пары метров висела черно-белая то ли икона, то ли фотография пожилого мужчины с крупным лбом и седыми волосами, лежащими на ушах. Его черные брови поднимались над круглыми, как две монеты, глазами, а изо рта до самого подбородка высовывался язык. Явно это было не типичное выражение его лица, а спонтанная эмоция, желание очень умного человека подурачиться. Внизу виделось только одно, самое первое, слово обгорелой подписи – «Альберт».
И стоя под ликом этого профессорского вида святого, старейшины тоже высовывали языки в знак наивысшего поклонения.
Платон попробовал поискать уцелевшие после пожара древние книги, но ни одного цельного корешка или белой страницы с текстом в этом море черно-серого пепла не находилось. Огонь разрушительным вихрем пронесся по библиотеке, стерев даже больше знаний, чем знаменитые изъятия книг, проведенные научными институтами в первые градусы после Великого разлома, когда никто еще не понимал, что происходит. Хотя и сейчас мы понимаем немногим больше, просто уже привыкли так жить – без лишних вопросов, а по телеку твердят, что все так и должно быть. Но в этой безымянной деревне не было телевизоров, а значит никто им ничего не объяснил. У них имелся лишь чудом сохранившийся после великого пожара портрет. Воистину чудо, не иначе. Хотя мы и отнеслись скептически к изображенному на нем святому, спорить с давшими нам кров и обещавшими принять роды местными жителями не хотелось. Да и в конечном счете, кто мы такие, чтобы кого-то осуждать? В информационном вакууме, образовавшемся после известного катаклизма, каждый имел право верить во что вздумается, поклоняться любым дошедшим из древности портретам и даже показывать ближнему язык. По крайней мере, эти люди нашли душевный покой, своей верой заполнив все пустоты в понимании мира. А что было у нас с Платоном? Только путаница в голове, навязчивая идея поиска ответов, перерастающая в паранойю, не дающую никакого покоя, и еще бегущая по нашим пятам смерть. Так себе наборчик. В обществе недосказанности и телевизионной лжи человек, по каждому поводу высовывающий язык, может оказаться гораздо счастливее таких искателей никому не нужных ответов, как мы.
Да, ответы ведь действительно никому не нужны. Все счастливы возможностью жить, благодарны туманной надежде никогда не умереть, выйдя на пенсию, усевшись навечно возле единственного развлечения – голубого экрана или у телефонного аппарата для разговора с такими же довольными, морально разлагающимися людьми. Удивительно, как мало надо человеку, увлеченному рутиной, ограничивающему себя сферой радиусом в сотню метров со всеми благами цивилизации. Да что далеко ходить – даже нам с Платоном не нужны были ответы, пока долгий покой на одном месте не стал грозить приступами и смертью.
Оставив полных гармонии стариков сидеть на лавочках в центре деревни, мы ушли работать на поля. Неподвижная под спокойными лучами солнца, на далекие расстояния раскинулась пшеница – древние, задубевшие до состояния твердых прутьев колосья, способные поцарапать или случайно выколоть глаз. Иронично, что расстилавшиеся вокруг деревни поля окружал дремучий лес. Зерно нас не очень интересовало, в отличие от грядок с картофелем, капустой, помидорами и луком. Они располагались между двенадцатью расходящимися, как лучи, участками, каждый от своего дома в центре деревни. Трапециевидные, обозначенные колышками наделы земли, напоминающие фрагменты диаграмм из учебников, все вместе образовывали тот самый круг, каким были выстроены и все наши города и кварталы.
– Значит был момент, когда сельчане собственными силами выращивали себе еду, – предположил Платон, держа в руке лопату и мешки. – И логически выбрали такую же круглую, самую оптимальную по расстоянию форму, как и остальные, неизвестные им жители страны.
– Коллективное бессознательное, – уточнила я, блеснув полученными к своим тридцати сотням километров знаниями.