Но блаженное неведение, в котором жили все местные, нашего сына не устраивало, и он зачастил гулять в сторону оврага, пытаясь своей безграничной детской сметливостью копнуть глубже этот загадочный мир и открыть нечто свое, за гранью всеобщего понимания. Так живут многие дети – в воображении, в чудесных фантазиях, которые в тысячи раз красочнее и разнообразнее нашего единственного, ограничивающего взрослых мира. Вместо «многие» я хотела написать «все», но в этой безымянной деревне мы с Платоном впервые столкнулись с ограниченными, ничем не интересующимися детьми – отпрысками религиозных родителей, у которых не было ничего, кроме иконы старика с высунутым языком и глубокой веры в несокрушимость выстроенных ими мысленных стен. Они бы наверняка построили вокруг своих домов реальные, с частоколом и колючей проволокой, если бы не боялись лишний раз сделать шаг и приблизить себя к смерти. Я пишу в таком плохом ключе о столь гостеприимно приютивших нас людях, потому что за долгие, проведенные с ними градусы все больше вещей начинает раздражать. И мне кажется, что чувство это взаимное.
Постоянно занимаясь с ребенком чтением и арифметикой, мы невольно приманивали в нашу комнату на втором этаже дома соседских детей. Пять рыжих с веснушками карапузов, все в одинаковых, как и у нашего Альберта, рубахах до самых лодыжек поднимались к нам и пугливо вслушивались в чтение книги. Неграмотные, боящиеся опасностей неизвестного им мира, они преодолевали дикий страх, но детская любознательность оказывалась сильнее, и вся орава садилась чуть дальше нашего сына и с удивлением рассматривала буквы, рисуемые мною на доске. Это было, когда Альберт только научился говорить. В свободные от постройки овощного поста моменты я учила его азбуке, а Платон арифметике. В отличие от соседских детей, почти не покидавших пределов дома, наш сын быстро схватывал – он ежеградусно носился с нами на поле и уже добегал до окрестных дубов. Процессы в его мозгу проходили быстро, и вся полученная информация с легкостью усваивалась. Вскоре мы перешли к занятиям посерьезней – к полноценному чтению книги, изучению математики и прослушиванию лекций об окружающем мире, спонтанно придумываемых Платоном. О строительстве городов, о производстве товаров, о видах растений и птиц, даже о вкусовых характеристиках двух последних категорий и так далее. Даже мне было интересно слушать, хотя я и знала почти все, но забавно было смотреть, как изощряется мой муж, обучая нашего сына. Так изобретательно, так прекрасно.
Дети необразованных хозяев дома тоже являлись на наши прогрессивные, похожие на магические таинства занятия, когда информация последующих уроков основывается на предыдущих. Подразумевалось, что ученик должен все это запоминать, образовывая в своем мозгу подобие слоенного пирога. Растущий на глазах Альберт так и делал, в отличие от зависших в одном пространстве чужих детей, все хуже понимавших уроки. Остатки их любознательности сменились победившим все страхом, и они стали жаловаться родителям. И без того недоверчивые ко всему инородному старики запретили им подниматься к нам. Таким образом в нашем распоряжении оказался весь мансардный этаж дома. В нагрузку шла возросшая подозрительность мнительных сельчан.
А потом, еще сильнее питая их страхи, Альберт придумал улучшение конструкции по выращиванию овощей.
И если постройка автоматического поста с едой вселила в жителей страх перед нами – безнравственными, по их мнению, колдунами из аморального мира, но принесенная этой конструкцией польза превысила все их опасения, и они просто с благодарностью улыбнулись, привычно высунув языки, то модернизация, придуманная благодаря смекалке Альберта, уже не могла остановить пересуды и сплетни, постоянно вспыхивающие у нас за спиной. Из-за того, что одичалые жители деревни до нашего визита почти не разговаривали друг с другом, они не умели шептать и мы почти все слышали. Ревнивые жены сверлили мужей за их податливость чужакам. Хозяйка нашего дома все чаще уговаривала старосту нас прогнать, якобы слишком негативное влияние оказываем своими бесовскими лекциями на неокрепшие умы их детей. К тому же только у нас с Платоном на запястьях были браслеты, отмерявшие нашу жизнь, что выглядело очень по-колдовски в затуманенных неверием во все, кроме своей веры, глазах. С каждым градусом жизнь нашей прогрессивной семьи в общине, погрязшей в воображаемой духовности, становилась все опаснее. А случилось вот что.