И записывая этот фрагмент уже задним числом, я ужасаюсь, в какой безумный кошмар могло все перерасти, если бы нам не повезло с новым приступом. На протяжении всех шестидесяти градусов жизни в деревне я спасалась от головной боли работой в поле или гулянием с сыном. В те опасные моменты я лишь немного ускоряла шаг или начинала с игривым видом бежать. Но жизнь не была бы такой жестокой, если бы постоянно не усложнялась. В какой-то момент, сидя на зеленой лужайке и спокойно записывая свои мысли, я почувствовала резкую, гораздо более сильную боль. В привычном темпе я побежала вокруг деревни, но вопреки ожиданиям проснувшийся зверь не ослаблял хватку, а все сильнее сдавливал мне мозг. Стало ясно – быстрым ходом от боли не убежать. Понимая, что не успеваю вернуться в дом, я положила ежеградусник в место, откуда он и явился в наш мир, – в бардачок стоявшего в конце дороги кабриолета. Пытаясь не потерять сознание, я побежала дальше, неслась по дорожкам между растущих вокруг поместья полей и понимала, что зверь из четвертого измерения накопил силы для решающей атаки.
Не доверяя местным жителям, я могла искать помощь только у мужа и сына. Помню, я только успела добежать до края леса в нескольких сотнях метров от оврага. Остальное мне уже рассказали потом. Мои мужчины играли на груде скелетов и не собирались так скоро возвращаться, но Альберт почувствовал неладное, попросился скорее домой. Все вокруг внезапно стало ему противно, его тошнило, голова кружилась и тело выворачивало от вида полюбившихся ему железных людей. Отец удивился такой мгновенной смене настроения сына и повел его домой. Только любимая игрушка, металлический череп, похожий очертаниями на улыбающееся лицо взрослого, остался при сыне. На обратном пути они и наткнулись на меня, потерявшую сознание, едва успевшую облокотиться о дуб, чтобы не расшибить голову при падении. Платон схватил меня и понес к деревне, а юркий и быстрый Альберт понесся туда за помощью, мигом нас обогнав. Грубые колосья пшеницы царапали открытые участки тела, торчащие из земли камни ранили не смотревшего под ноги Платона. Превозмогая усталость, он бежал долгие и мучительные сотни метров со мной на руках. На середине поля, в равном удалении как от леса, так и от центра деревни, к нам вернулся испуганный сын. Он запыхался и мотал головой не в силах выговорить ни слова. В его руках помимо любимой игрушки-черепа была распавшаяся надвое книга. Единственная во всей округе книга об «Атланте поверженном».
– Ее выбросили из нашего окна, – наконец выдохнул он детским надрывистым голосом. – Там везде люди с вилами и факелами. Выбрасывали все наши вещи, но я смог взять только книгу.
– Все хорошо, – захлебываясь воздухом, ответил отец. – Ты поступил правильно. Книга самое ценное.
Платон продолжил со мной на руках бежать к деревне.
– Они такие злые, – сказал бегущий рядом сын. – Я не хочу к ним.
– Мы к ним и не пойдем, – ответил Платон. – Мы уедем. Только так можно спасти маму.
Ребенок тогда проронил первую в жизни слезу, но, храбрясь, старался скрыть ее, вытерев рукавом.
Они не стали забегать в деревню и, свернув позади домов, бежали параллельно дороге в сторону выезда. Гомон восставших жителей сопровождал нас на всем пути, виднелись дым от костра и безумные лица. Стараясь пригибаться и прятаться в зарослях пшеницы, Платон добежал до дороги и молился только, чтобы затекшие руки не выронили меня на землю. Машина была совсем рядом, и юркий Альберт подбежал к ней раньше нас. Ребенок остановился перед разрисованными дверьми, не представляя, что делать дальше. В этот момент собравшиеся в центре деревни хранители своей древней духовности увидели нас и с шумом, выкрикивая какие-то лозунги и высовывая языки, ринулись к автомобилю. Недолго мы отравляли им жизнь помощью и просветляли темные души знаниями. За все рано или поздно приходится платить, все в итоге становится на свои места. Они не выдержали страха изменений и решили избавиться от чужаков, не захотевших принять их веру. Мы просто оказались пришедшими со своим уставом в чужой монастырь пилигримами и должны были за это поплатиться.