Милые Папочка и Мамочка!
...Вдохновение — порыв страстных неопределенных желаний, есть душевное состояние, доступное всем, особенно в молодые годы; у артиста оно, правда, несколько специализируется, направляясь на желание что-нибудь воссоздать. Но все-таки остается только формой, выполнять приходится не дрожащими руками истерика, а спокойными — ремесленника. (Пар двигает локомотив, но, не будь строго рассчитанного, сложного механизма, недоставай даже в нем какого-нибудь дрянного винтика, и пар разлетелся, растаял в воздухе, и нет огромной силы, как не бывало.)
...Репин превозносит мой акварельный прием. Рисую я задумавшуюся Асю... На столе серебряный двусвечник рококо, гипсовая статуэтка Геркулеса, букет цветов и только что сброшенная осенняя шляпа, отделанная синим бархатом; сзади белая стена в полутоне и спинка дивана с белым крашеным деревом и бледно-голубоватой атласной обивкой с цветами а la Louis. Это этюд для тонких нюансов: серебро, гипс, известка, окраска и обивка мебели, платье (голубое) — нежная и тонкая гамма; затем тело теплым и глубоким аккордом переводит к пестроте цветов и все покрывается резкой мощью синего бархата шляпы...
...До свидания, Папочка и Мамочка...
Ваш сын Миша Врубель14.
Назавтра в девять пятнадцать сэр Бромсли — лично, а не через секретаря — позвонил полковнику Бринингзу и попросил его приехать в резиденцию к одиннадцати пятнадцати; если вам придется подождать пять минут, вы, надеюсь, извините меня, принимаю коллегу из Бонна; как правило, самое главное немцы говорят только в конце беседы, полагая, что первые сорок пять минут они изучают собеседника, готовя к главному; таинственная нация.
Тем не менее сэр Бромсли принял полковника в точно назначенное время; обменявшись в дверях прощальным рукопожатием с боннским заместителем министра, он здесь же, не сходя с места, дружески приветствовал своего старого и доброго знакомца, пригласил его к маленькому столику, который секретарь, мисс Призм, уже успела убрать после первого визитера и накрыть к приходу Бринингза (ветеранов службы сэр Бромсли выделял, оказывая им заметное для всех почтение), сам налил ему чаю; только что прислали из Пекина, совершенно поразительный аромат; заметил, что немца он угощал кофе; «Этот жасминный экстракт здоровья я берегу для своих»; и лишь после этого в обычной своей манере — абсолютная прямолинейность в разговоре с асами — сказал:
— Нью-Йорк обижен, полковник. Я получил телеграмму от наших младших братьев, они несколько обескуражены вашей позицией...
— Я ждал этого, сэр. Вы в курсе того, о чем они просят?
— Да, но лишь в общих чертах.
— Я благодарен судьбе за то, что великий англичанин сэр Сомерсет Моэм дарил меня своей дружбой... Он был членом моего клуба, мы встречались только там, и однажды он пригласил меня провести два благословенных дня в его замке на Ривьере. Вы помните его роман о писателе, — «Скелет в шкафу» — о его очаровательной ветреной жене, о том, как он чувствовал правду, не зная ее, и лишь поэтому писал такую правду, которая потрясает.
— Это когда жена литератора — после смерти их девочки — не может быть дома и уходит в гульбу, потом возвращается домой, а он той же ночью уже написал все то, что с нею произошло?
— Именно это я и имел в виду, сэр... Прежде чем ответить мистеру фолу — так, как я ему ответил, — мне пришлось провести довольно кропотливое исследование... Я проанализировал наши досье, нашел кое-что о князе Ростопчине, он был в маки, в тех группах, которые сотрудничали с нашими людьми, отзывы о нем самые высокие: мужествен, добр, неподкупен; никакой тяги к коммунизму, да и откуда ей взяться...
— Простите, полковник, но русский граф Игнатьев, военный атташе императора в Париже, кончил свою жизнь генерал-лейтенантом Красной Армии...
