Ростопчин попросил шофера вывести из подземного гаража спортивный «мерседес»; двигатель — восьмерка; хоть полиция ограничивает скорости до ста тридцати километров даже на трассах, придется жать двести; возможен штраф, обидно, конечно, убыток; зато сэкономлено время; до Лозанны надо проехать за четыре часа; там Лифарь; разговор будет трудным; нужно успеть вернуться обратно этой же ночью, завтра встреча, которую нельзя отменить, а там и Лондон...
Он сел за руль, выехал на пустую трассу, нажал; включил радио, нашел итальянцев, время серенад, пусть себе, только бы не последние известия, нет сил слушать, путают друг друга, как мальчишки. Только те играли в «казаков-разбойников», а сейчас предстоит сыграть в «ракеты-убежища», победителей нет, шарик в куски, разлетимся, как пыль; жаль.
К счастью, полиции не было; промахнул четыреста километров за три часа, в Лозанне, правда, скорость пришлось сбросить, дорога узенькая, ввинчивается в горы; отель в Гийоме самый престижный, Лифарь есть Лифарь, вся жизнь в отелях, никогда не имел дома; но разве дашь ему восемьдесят? Поджар, быстр, скептичен.
— Ну, полноте, князь, вам все прекрасно известно; да, видимо, стану решать судьбу пушкинских писем, пора подоспела... Как достались они мне шально, так и уйдут...
— А как они вам достались? Газеты писали, что их приобрел Дягилев.
Лифарь рассмеялся хорошо поставленным актерским смехом и заговорил (в чем-то неуловимо похоже на Федора Федоровича, те же акценты, раскатистое «р»), увлекаясь своим же рассказом:
— Меня Дягилев тогда с собою взял в Лондон... К великому князю... Его дочка породнилась с британским двором, жила в замке, а отца поселила в скворешнике, на третьем этаже, раньше там слуги жили... Поселила неспроста — пил старик... Вот он-то нас к себе и зазвал, палец к губам приложил, шепнув: «На красненькое не хватает... Уступлю реликвию, письма Пушкина, а вы мне деньги тайком от дочки передайте, упаси бог, узнает-отымет!» Шутник был. В молодые годы дробь на сцену кидал, когда Кшесинская танцевала, ревновал к государю, что правда, то правда... Назавтра мы получили письма, положили реликвию в банк, понеслись в Монте-Карло — там была наша балетная труппа. А вскоре Дягилев умер. Министр просвещения Франции потом предложил мне выкупить письма, чтоб деньги заработать, я танцевал, как приговоренный. Затем война. В день, когда Париж был объявлен открытым городом, меня вызвали в префектуру; заседают человек двенадцать, все в полнейшей прострации, а по городу уже конные немцы ездят, молоко раздают детишкам — в Париже все было не так, как в России... Принимают меня. «У нас к вам большое уважение, поэтому и обращаемся к вам». — «К вашим услугам». — «Если сегодня Опера не будет возглавлена кем-либо из наших, немцы конфискуют ее. Дирекция бежала, в городе никого нет. Даем вам карт-бланш на все ваши действия. Деньги, фонды — все в ваших руках». Что ж, я принял эту миссию, большая честь. Никто тогда не знал, на сколько дней или недель взят Париж; я должен был решиться. Иду туда, где помещалась Опера, мне вручают банковские счета и ключи, возвращаюсь к себе и сразу же делаюсь вахтером, танцовщиком, директором, пожарным, машинистом сцены... Включил свет, подошел к окну, открыл шторы, подумал, не дурной ли сон на улицах; в кафе сидят люди, электростанция работает, радиопрограммы продолжаются... Я правил в Опера четыре года... И если де Голль вернул французам Родину, то я создал им балет! Шварц, Амьель, Клод Бесси — это все мой ученицы, чьи же еще?! На второй день стали приходить машинисты сцены, пожарники, оркестранты. «Можно аванс?» — «Конечно. Сколько?» — «Да хорошо б тысячи три». — «Десять хочешь?» — «Конечно!» — «Бери и подписывай!» — «А что делать?» — «Ничего! Приходить на службу и делать вид, что работаешь!» Уже и на Эйфелевой башне свастика, и на Кэ д’Орсе... И вдруг в Опера раздается телефонный звонок... Это было так странно-телефонный звонок в Опера, в моем кабинете. Звонил комендант Парижа фон Гроте из отеля «Ритц», где был штаб оккупантов. Вызывают туда... Вызывают — это если полицейские приезжают на открытой машине, если в закрытой — значит, арестовывают. Смешно, в «Ритце» раньше самые богатые люди Америки останавливались... Вхожу в апартаман, поднимается генерал с моноклем и говорит на чистейшем русском: «Сергей Михайлович, как мы рады вас здесь встретить!» Каков подлец, а?!
...Ростопчин знал, что этих стариков нельзя торопить, пусть выскажет то, что на сердце; свидетельства очевидцев помогут потом отделить правду от лжи; к главному надо подходить постепенно, в самом конце, после того, как размякнет...
«Когда я стану таким же? — подумал он. — Лет через пять. Мне тоже есть что вспомнить о первых днях немецкой оккупации Парижа, только я был в подполье, а он в Опера».
